Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 26

Я пригляделся к ящикам. Зеленые, американские. Рядом — несколько канистр с маркировкой, подробности которой я не мог разобрать даже в бинокль. Похоже, ее просто замазали, но слова «ARMY CHEMICAL CORPS» угадывались.

— Видишь? — спросил я шепотом.

— Вижу, — также тихо подтвердил Цой. — Восемь ящиков и канистры.

— Сжечь бы все нахрен, — проговорил я. — Да нельзя. Приказ.

Мы пролежали еще около получаса, пока я не запоминал расположение постов и маршруты патрулей. Потом, так же бесшумно, мы отползли. Когда мы вернулись к Верещагину, я приказал ему настроить рацию на частоту базы.

— «Рэмбо» — базе, прием.

— База на связи, — ответил голос дежурного в наушнике.

— Объект подтвержден. Хранилище химических боеприпасов, численность гарнизона около сорока человек. Жду указаний.

— Принято. Ожидайте.

Я вернул трубку радисту.

— Отдыхаем, ждем указаний, — сказал я бойцам.

Мы устроились в тени скалы, где нас нельзя было заметить снизу. Верещагин и Цой задремали. Я не спал. Смотрел на небо, слушал посвист ветра, который доносил сюда вонь заболоченной реки. Вдруг ожила невыключенная рация. Я снял трубку, нажал тангенту.

— Рэмбо — это база, прием, — услышал я в наушнике.

— Рэмбо на связи, прием.

— Ждите самолет дорогих гостей. Как поняли? Прием.

Глава 11

— Вас понял, база, — ответил я. — Ждем. Отбой.

Я убрал трубку. Верещагин и Цой уже проснулись, глядели на меня, ожидая объяснений.

— Вьетнамцы шлют самолет, — сказал я. — Видимо, решили не рисковать группой захвата. Будут бомбить.

— Когда? — спросил Верещагин.

— Не сказали. Значит, скоро.

Я посмотрел на часы. Прошло не больше десяти минут, как я отключил рацию. И в этот момент за холмами послышался нарастающий гул. Не вертолетный, а другой — рокочущий, напоминающий стрекот швейной машинки, только очень большой.

Мы прижались к скале, глядя вверх. Из-за гребня вынырнул силуэт. Старый поршневой биплан. Я узнал его сразу — наш, советский, знакомый по военным фильмам «небесный тихоход» «По-2», только с вьетнамскими звездами на крыльях.

Он шел низко, над самыми верхушками деревьев. Ни под фюзеляжем, ни под крыльями у него ничего не было. Он просто пролетел над низиной и выстроенными в ней складами, да поставленными палатками.

ВСРВэшники даже не стали по нему стрелять, хотя и засуетились. Повыбегали из палаток, позырили в небо, что-то бестолково крича и размахивая оружием. Да и пилот не стал ждать, покуда по его «швейной машинке» начнется пальба, развернулся и был таков.

Рация снова ожила:

— «Рэмбо», прошел самолет?

— Прошел, — ответил я. — Что это было?

— Разведка. Через час будет удар. Ваша задача — отойти на безопасное расстояние, вести визуальное наблюдение и ждать эвакуации. Координаты переданы. Ждем подтверждения готовности.

— Готовность подтверждаю, — сказал я.

Я посмотрел на Верещагина и Цоя.

— Так, братцы, — сказал я им, — отходите к старому руслу и там сидите, ждите меня. Через час начнется.

— А ты, командир? — спросил радист.

— А я опять наверх полезу. Вести визуальное наблюдение, как приказано.

— Может, лучше я? — спросил Верещагин.

— Или я? — встрял снайпер.

— Приказа не слышали?

Они бесшумно снялись с позиции, отходя глубже в лес, к тому самому сухому руслу, по которому мы пробирались утром. А я снова полез на гребень, откуда была видна вся низина. Правда, на этот раз пришлось тащить и рацию, так что пришлось попыхтеть.

Прошло около часа. Я смотрел на часы, считая минуты. Потом раздался гул, низкий, вибрирующий. Из-за холмов показалось три силуэта. На этот раз — настоящие фронтовые бомбардировщики. Советские «Ил-28» Вьетнамских ВВС.

— Рэмбо, прием, — послышался в наушнике трубки голос дежурного базы. — Бомбардировщики в зоне.

— Вижу, — ответил я. — Жду атаки.

«Илы» пронеслись надо мною. Первый открыл бомболюки и вниз посыпались небольшие, килограмм на пятьдесят, не крупнее, бомбочки. Через секунду окрестности накрыло взрывной волной, даже скала под ногами задрожала. Еле удержался.

Отбомбившись, первый самолет, лег на крыло и ушел в сторону. Пошел второй. Этот ухнул боезапас покрупнее. Скалистый гребень, на котором я залег аж подпрыгнул. Пришел черед третьего. Тот отполировал, скинув всего пару бомб.

Хотя там, по-моему, уже ничего не должно было остаться. «Илы» ушли. Взметенная взрывами земля, пополам со щепками, осыпалась. Я взял бинокль. Всмотрелся. На месте лагеря ВСРВ осталось с десяток воронок, которые затягивало белым стелющимся дымом.

— База, это Рэмбо, прием.

— База слушает, прием.

— Объект уничтожен. Повторяю, объект уничтожен.

— Вас поняли, Рэмбо. Ждите эвакуацию.

— Есть, ждать эвакуацию.

Отключив рацию, я принялся спускаться со скалы. Камни, еще недавно монолитные, теперь трещали под тяжестью моего тела и крошились. Видать, все-таки дала трещину эта каменная громада от ударных волн, которые следовали одна за другой.

Я спустился к подножию гребня. Верещагин и Цой уже выбрались из сухого русла и сидели у подножия скалы, ждали меня. Услышав, как я ползу, цепляясь за выступы и трещины, вскочили, помогли на последнем участке спуска.

— Все, — сказал я им. — Объект уничтожен. База обещала эвакуацию.

— Где вертушка? — спросил Верещагин, глядя на небо.

— Скоро будет. Ждем.

И мы стали ждать. Прошло полчаса, потом час. Небо оставалось пустым. Только дым над низиной медленно таял, поднимаясь к вечернему небу да оседали клубы газа из подорванных боеприпасов. Ждать больше смысла не было. Я снова вызвал базу:

— «Рэмбо» — базе, прием. Вертолет задерживается. Как поняли?

— База на связи, — ответил дежурный, и голос его звучал встревоженно. — «Рэмбо», вас понял. Вертолет не может вылететь. В районе вашей высадки зафиксирована активность американской авиации.

— Есть смысл ждать? — спросил я.

— Нет. Возвращайтесь на базу пешком.

— Вас понял. Движемся к базе. Отбой, — отключив рацию, я сказал бойцам: — Вертушки не будет, — сказал я. — Идем пешком. До базы всего-то с двадцать пять километров. Если не сбавим темп, через сутки— другие будем на месте.

Цой молча зачехлил прицел СВД, которую держал наготове. Верещагин навьючил на себя рацию. Вопросов бойцы не задавали. Мы снова вернулись к сухому руслу и направились туда, где начиналась сплошная зелень.

Первый час шли посуху. Земля здесь была твердой и шагать было легко. Я держал направление по компасу, стараясь не отклоняться от курса. Местами приходилось обходить поваленные деревья, стволы которых медленно гнили во влажном воздухе.

Через два часа русло кончилось. Начался настоящий лес. Здесь не было троп — сплошная стена из бамбука, лиан и низких кустов с колючками. Приходилось прокладывать путь мачете. Я шел первым, перерубая стебли лиан и ветки.

За мной шагал Цой, через пять шагов топал Верещагин. Через каждые двадцать минут мы менялись. Я передавал мачете Цою и уходил в хвост, отдыхая на ходу, а потом кореец протягивал орудие радисту. К полудню жара стала невыносимой.

Воздух стал, плотный и влажный, как в парной. Рубашка прилипла к спине, пот заливал глаза. Остановились на короткий привал. Верещагин достал флягу, отпил глоток, протянул мне. Я отмахнулся — пить хотелось, но я знал, что запас воды не бесконечен.

В таких местах воду разве что с листьев слизывать, ведь та, что течет в реках, кишит паразитами. Выпьешь и глядишь, через сутки— двое свалишься с лихорадкой. Просидели мы всего пять минут. Цой, глядя вверх, сквозь листву, сказал:

— Небо темнеет, командир.

— Дождь будет, — заметил Верещагин.

— Дождь — это хорошо, следы смоет, — откликнулся я. — Вставайте. Потопали.

Мы поднялись и двинулись дальше. Небо и правда темнело быстро. Через час оно стало свинцовым. Потом — ударил ливень. Он обрушился внезапно, как стена. Ветер нагнул ветки, листья превратились в мокрые тряпки, хлещущие по лицам.