Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 15
— Ты спрашивал, как я оказался в спецназе, — сказал связист. — Я ведь был связистом в зенитно-ракетном дивизионе, когда меня сюда в шестьдесят пятом отправили… Стояли под Ханоем, прикрывали столицу с южного направления. Работали на «С-75 'Двина»«. Тогда американцы здорово нас доставали. Особенно в шестьдесят седьмом. Налеты каждый день, случалось, по три-четыре волны. 'F-105», «F-4», «A-6». Иногда до полусотни самолетов за раз. Помню один день особенно… Конец октября… Нам дали целеуказание — идет большая группа с юго-востока. Мы вышли в эфир, захватили цель. «Пуск!» — и ракета пошла. Я был в аппаратной, обеспечивал связь между расчетами. И тут — взрыв. Сначала оглушило, потом темнота… Очнулся уже в госпитале. Ребята после сказали, что американцы отработали по нашей позиции парой «F-4». Сбросили кассетные бомбы. Двое бойцов из вьетнамцев погибли, пятерых ранило. Меня контузило. Слышал я тогда плохо, неделю почти ничего не разбирал. Думали, что насовсем… В Ханойский госпиталь отправили. Там и наши врачи были, и вьетнамские. Возились со мною, как с дитем малым… С месяц, наверное, провалялся. За это время из Союза мне прислали замену — другого СВС. Меня же хотели отправить на Родину, списать по здоровью.
Я не перебивал. Верещагин закурил, выдохнул дым в сторону джунглей.
— А Шубин тогда как раз группу набирал. Ему нужен был радист — физически крепкий, выносливый, чтобы рацию таскать и в джунглях не скисать. Узнал про меня, приехал в госпиталь. Посмотрел на меня, потолковал с врачами. «Слышишь?» — спрашивает. «Слышу», — отвечаю. «Ноги целы?» — «Целы». — «Руки?» — «Руки тоже». Он усмехнулся, хлопнул меня по плечу: «Будешь радистом в моей группе».
— А как же контузия? — спросил я.
— Контузия контузией, — ответил Верещагин. — А дело — делом. К тому же я кое-что смыслю в шифровальном деле, со школы увлекался, для разведки самое то… Думаю, Шубину это и глянулось, а не только мои руки-ноги… Он не просто радиста искал — он искал человека, который понимает в системе радиоперехвата. А я понимаю.
Он докурил, затушил окурок.
— Так я и остался в группе. Вместо того чтобы на Родину ехать — пошел в спецназ. И не жалею. Мужская работа. И она мне по душе.
Я молчал, глядя на тени, пляшущие в свете керосиновой лампы. Верещагин-то оказался не просто радистом, здоровенным, как медведь. Он человек с начинкой. Стоит к нему приглядеться. Пока не знаю, для чего, но пригодится.
— А еще, — добавил он, усмехнувшись, — в спецназе кормят лучше. И рация у меня теперь не в полтонны весом. Так что я в выигрыше.
— Слушай, давно хотел спросить, — проговорил я. — Почему американцы держат свою базу у нас под носом и мы их не накрыли до сих пор?
— Это только кажется, что — под носом, — хмыкнул он. — А на самом деле — в королевстве Лаос.
Шубин встретил меня у штабного бунгало, когда солнце только начало золотить верхушки деревьев. Начинался новый жаркий тропический день, когда на небе не будет ни облачка, а от зноя не спасает ничего, ни тенёк, ни вентилятор, разве что — холодильник.
— Заходи, Борисов, — сказал капитан. — Мы тебя ждем.
В бунгало оказались еще двое — начальник особого отдела Гусев и пулеметчик Громов. Увидев их, я сразу понял, что увеселительно-ознакомительной поездки мне не светит. Особист так даже головы не поднял, когда я вошел, лишь поправил стопку бумаг перед собой.
Сержант смотрел с насмешкой, словно старослужащий — на салагу. Он-то что здесь делает? И почему Шубин терпит его присутствие? Капитан между тем развернул карту, ткнул пальцем в точку к северо-востоку от Ханоя.
— Объясняю для Борисова, как новичка, — произнес командир. — Сейчас провинция называется Хабак, Она была образована в шестьдесят втором, когда Бакзянг и Бакнинь объединили. Бакзянг теперь административный центр. В зону нашей ответственности он не входит, так как является глубоким тылом, но разведотдел получил сведения, что ниточка из этого городка тянется к нам. Поэтому следует кое-что проверить.
— Что именно, товарищ командир? — спросил я.
— По некоторым данным, ЦРУ в Бакзянге активизировало работу. В городе хватает иностранцев, так что на них мало кто обращает внимание, что, понятно, только помогает янки обделывать свои делишки. Ваша задача выйти на местное отделение «Дак Конга» и уточнить, не связана ли деятельность тамошних американских агентов с базой в наших горах. Срок на исполнение трое суток.
— Я готов! — откликнулся я.
Громов хихикнул, словно баба. Гусев поглядел на него с неудовольствием, но промолчал. Шубин продолжал:
— Главный в это операции сержант Громов, — сказал начальник особого отдела. — Вы, Борисов, пойдете с ним для подстраховки. Бакзянг — город неспокойный.
— Есть, идти для подстраховки, — сказал я.
— Вы будете выдавать себя за гражданских специалистов, — пояснил Гусев. — Это будет выглядеть естественно. В Бакзянге много советских инженеров и строителей — дороги, мосты, электростанции. Местные к нам привыкли. Соответственно, оружие с собой брать нельзя. А документы мы вам заготовили.
Он протянул мне корочки. Я раскрыл их. Оказалось удостоверение, выданное на имя инженера-строителя, с моими фамилией, именем, отчеством и фотографией. Кроме него прилагалось командировочное предписание, несколько купюр. Надо думать, вьетнамских денег.
— Легенда следующая, — продолжал Гусев. — Вы — двое советских специалистов, прибывших для проведения консультаций на восстановительных работах. В город вас доставят на вертолете — наш «Ми-4», он числится за геологической партией, как и все мы.
Я взял документы и деньги. Спросил:
— Когда вылет?
— Через час, — ответил Шубин. — В аэропорту вас встретит человек. Назовете пароль «Что говорит прогноз погоды». Он должен ответить «Сезон дождей в этом году задерживается». Если он не придет, придется действовать самостоятельно. Громов в курсе, что делать.
— А этот связной, на каком языке говорит? — спросил я.
— На русском. И лучше нас с вами. Все. Идите собирайтесь в дорогу.
Я вышел из бунгало. Следом выкатился и пулеметчик. Этому и собираться не надо было. На нем была светлая рубашка с закатанными рукавами, темные брюки и сандалии. В руках он держал небольшой вещмешок. Увидев меня, он скривился, процедил:
— Надеюсь, теперь ты понимаешь, кто старший в группе?
— Понимаю, — ответил я. — Тот, кто вытащит твою задницу из Бакзянга, сержант. И он это сделает, если будешь слушаться его, то есть, меня, неукоснительно.
Медленно вращающий винтами «Ми-4» стоял в тени пальм. Это была одна из двух машин, постоянно дежурящих на базе. Командир, вьетнамец лет тридцати, хотя и похожий на мальчика, мельком глянул на нас и махнул рукой — забирайтесь.
Мы с Громовым поднялись внутрь. Второй пилот показал нам на парашюты. Без слов было ясно, что это значит. Через минуту вертушка оторвалась от земли. Я смотрел в иллюминатор, как уменьшается база, превращаясь в зеленое пятно среди джунглей.
Когда мы пошли на снижение, Бакзянг открылся с высоты — невысокие дома, зелень, изгиб реки Тхыонг. В центре возвышалась труба тепловой электростанции — главная примета города, видимая за несколько километров.
Вертолет сел на окраине, на бывшем французском аэродроме, у старого складского здания. Нас встречал человек европейской наружности, хотя и в местной соломенной шляпе «нон ла». Наблюдал, как мы снимаем не пригодившиеся парашюты и спускаемся по трапу.
— Что говорит прогноз погоды? — спросил я у него, подойдя на расстояние шага.
— Утверждает, что сезон дождей в этом году задерживается, — ответил он на действительно очень чистом русском языке, и пожал нам руки. — Моя фамилия Румянцев. Сейчас я определю вас на постой, господа… Ох, прошу великодушно меня простить, товарищи, конечно.
— Вы белоэмигрант? — с глупой заносчивостью спросил пулеметчик.
— Я сын графа Румянцева, — без всякой рисовки ответил тот. — Родился в Париже. В России никогда не был. Воевал во время Индокитайской на стороне Вьетнама, против французов. Вот вам мои анкетные данные, как говорят у вас.