Военный специалист. Вьетнам. Дилогия (СИ), стр. 10

— Можно обойти по склону, — ответил Семенов. — Часа два уйдет, не больше.

— Хорошо, — сказал Шубин. — Давайте вперед, во избежание новых сюрпризов.

Мы с сапером полезли первыми, карабкаясь по левому склону, продираясь через редкий кустарник, росший прямиком на камнях. Солнце уже клонилось к закату, но прохладнее пока не становилось. Над горными джунглями висела тяжелая шапка влажных испарений.

Через два часа мы вышли к тому месту, где протока заканчивалась и начиналась тропа, ведущая обратно к базе. Семенов проверил последний участок. Все было чисто. Несмотря на усталость, почуяв отдых, наш маленький зашагал бодрее.

На базе нас встретил прежде мне не знакомый офицер. Он стоял у штабного бунгало с кружкой в руке и смотрел, как мы подходим. Вся его поза говорила о том, что ничего хорошего он от нас не ждет.

— Как дела, товарищ капитан? — спросил он, обращаясь к Шубину.

— Три ловушки сняли, товарищ майор, — ответил капитан. — Около дюжины обозначили. Местные говорят, американцы шныряют по тропе. Через пару дней там будет не пройти.

Майор кивнул, потом перевел взгляд на меня.

— Как себя чувствуете, лейтенант Борисов?

— Нормально, товарищ майор, — ответил я.

— Завтра после завтрака явитесь ко мне на инструктаж.

— Есть, явиться на инструктаж, товарищ майор.

— Я что-то не понял, Иван, — обратился я к Верещагину, когда мы отошли в сторонку. — Этот майор, он кто? Командир части?

— Нет, командир части у нас полковник Свиридов, но сейчас он в Ханое. Замещает его майор Фролов, зам по политической части… Ладно, пошли мыться и жрать…

После душа и плотного ужина, мы с радистом засели в моем бунгало с чаем, чтобы потрепаться перед сном. Я все еще не знал многих подробностей о месте и времени, в которых очутился, но расспрашивать напрямую, означало навлечь лишние подозрения.

Поэтому я незаметно для собеседника вел разговор к вопросам меня интересующим, не задавая их в лоб. Тем более, что здоровяк Верещагин оказался на редкость словоохотливым мужиком, так что мне не потребовалось много усилий, чтобы вывести его на откровенность.

— Слушай, Рэм, — сказал он, спустя пару минут трепа ни о чем. — Ты вот спрашивал, как я тут оказался… Дело было три года назад, в шестьдесят пятом. Я тогда еще служил в зенитно-ракетном полку под Свердловском. Считай, только-только училище закончил. Вдруг приказ, ехать в Баку — получать новую технику. Ну поехали, получили. Думали, в родную часть вернемся. Нет, новый приказ, на Капустин Яр, на стрельбы. Отстрелялись, грузят нас вместе с техникой на эшелон и дальше, на восток, через Челябинск и Омск… На дворе зима. Личный состав катит в плацкартных вагонах… А мороз был градусов под сорок. Окна аж заиндевели, а угля почти не давали — интенданты экономили, сволочи.

Он усмехнулся, крутанул кружку, которая в его руках казалась крохотной.

— И что, так и мерзли? — спросил я.

— Не-е, ты слушай… У нас тогда на батарее старшина Панкратов был — мужик с характером. Мы на станции Челябинск Сортировочная встали, ну и он проводника уговорил дверь открыть. Выскочил с понтом, проверить крепление техники на платформах, покрутился там, глядь, на соседних путях полувагон с углем стоит. Старшина не растерялся. Кликнул троих пацанов с каждого вагона, взяли у проводников мешки, ведра… Натаскали угля. На всю дорогу хватило. Утром, правда, на очередном полустанке командир полка построил нас, вызвал из строя старшину и в присутствии всех отчитал, но так только, для порядку. Не наказал даже, потому что сам понимал, что перемерзли бы мы все нахрен без того ворованного уголька.

Я хмыкнул, одобрительно, а радист продолжал:

— А дальше так было… Я ведь еще на первом курсе обженился… Жена у меня тогда беременна была, я ее перед Баку, к матери отправил, в Ангарск. Ну и она в декабре дочку родила, я ее и не видел. И вот проезжаем мы Ангарск. Я дал жене телеграмму, что буду проезжать. Вышел в тамбур, стою, смотрю в окно. Появляется замполит, капитан Сергеев, ухмыляется, гнида. Я сначала и не понял — с чего. А эшелон идет быстро. Вот уже и окраины города показались, а он все не сбавляет. Ну Сергеев цигарку дососал и говорит мне, напрасно, лейтенант, на свидание с семьей рассчитываете, приказ в Ангарске не останавливаться. Меня такая досада взяла, что я ему едва по уху не двинул. Сдержался, неохота под трибунал идти. Прилип к окошку… Вижу вокзал, на первой платформе жену, сестра ее и детская коляска. А поезд летит мимо, не останавливается. Мелькнули они и нет… Вот такая свиданка получилась.

Он замолчал, залпом допил чай, словно водку. Потом заговорил снова:

— Было и смешное. Был у нас комвзвода один… Форменный лунатик. Спал на верхней полке. Ночью вставал, одевался по полной форме, ходил по вагону, отдавал команды, разговаривал с воображаемой женой. Первый раз мы чуть не офигели. Как его комиссия пропустила, если он явно с головой не в порядке. Пришлось комполка отдать приказ двум старшинам за ним присматривать… И ведь что самое интересное, на стрельбах он вел себя как положено… В Забайкалье нас высадили, — продолжал Верещагин, затянувшись сигаретой «Sapa». — Приехал генерал-лейтенант Годун, осмотрел замаскированную технику, велел дополнительно укрыть ее госпитальными палатками. Наш полкан еще спросил у него, типа, зачем нам палатки? А генерал буркнул: «Пригодятся». Потом, помню, в баню нас послали. Заходим, в предбаннике на лавке солдат валяется, говорит, зря приперлись, воды нет, баня не топлена. Зашли мы, грязь жуткая, холодрыга, полотенца валяются, а в шайках остатки воды после помыва предыдущей смены…

— И что, так немытыми и ушли? — спросил я.

— Не, зачем. Приказ следует выполнять. Помылись тем, что в тех шайках осталось.

Я рассмеялся. А радист затянулся, помолчал, потом усмехнулся чему-то своему.

— А самое смешное было потом, — сказал он. — Когда мы к границе подъехали. Забайкальск, помню, холод собачий. Нас в казармы загнали, а потом — переодели. Всю форму велели снять, вместо нее выдали гражданское. Все честь по чести. Пальто, брюки, рубахи, шапки, ботинки утепленные. Мы в полной непонятке. Мы же думали, что раз к границе едем, будем небо Родины защищать… А тут нас огорошили. Оказывается, нас везут интернациональный долг исполнять в Демократическую Республику Вьетнам… Как говорится, через Гоби и Хинган… Китайцы, видите ли, поставили условие, чтобы мы в военной форме через их территорию не ехали. Ну, мы и переоделись. Я выбрал костюм посветлее… Все равно других почти не осталось. Некоторые из офицеров даже прикупили кое-что на свои, потому что везти советские деньги через границу не разрешалось. У меня полтора сотни с собой было, отправил стольник Люське, жене своей, тоже кое-что прикупил… Остались восемь рублей. Думаю, пусть будут, пригодятся.

— А зачем — пригодятся? — спросил я.

— Деньги, Рэмчик, завсегда пригодятся, — ответил Верещагин. — Особенно если у тебя их мало… Короче, оставил я эти восемь рублей. Перед отъездом тот самый генерал-лейтенант нас построил. Напутствовал, говоря про советскую гордость, честь офицера, интернациональный долг коммуниста и все такое прочее. Потом спрашивает: «Трусы среди вас есть?». Все молчат. А он имеет в виду, может, кто хочет отказаться. Годун уже напрямую спрашивает: «Кто не хочет ехать в ДРВ. Шаг вперед!». Двое вышли. Семья, дескать, здоровье, то, сё. Их отпустили. А я, помню, подумал, вот дураки. Такое дело пропустить. Потом, конечно, понял, что они умнее оказались, но я ведь только-только служить начинал, стыдно было сразу в кусты.

Он помолчал, глядя на огонек сигареты, и снова заговорил:

— Посадили нас в вагоны. Окна шторками закрыли. Едем ночью. На границе — перестановка. Вагоны наши на китайскую колею переставляли. Почти четырнадцать часов эта канитель тянулась. Мы сидели, как мыши в норе. Спали не раздеваясь. Утром пришла женщина-таможенник. Спрашивает: «Оружие есть?» — «Нет». «Деньги советские есть?». Я поднял руку, у меня восемь рублей. Она выписала разрешение и сказала — сохрани, пригодятся. Смешно, правда? Восемь рублей, а целый документ.