Медоед 13 (СИ), стр. 36

— Черти, бесы, тля!!! — подзвучил я свой голос, чтобы весь театр резонировал и распространял его по округе.

— Ваш оверсак убит мной, Истребителем Медоедом, а вы все отныне моё воинство. Приклоните колени или убью!!!

На первом этаже слышался мат, переговоры, но я шёл, шёл вниз, через облако Цигмы, вдыхая его. И оно отличалось. Цигма, собранная с тли, была с горчинкой, с болью, депрессивной, а Цигма после развоплощения теперь была вкусна и приятна. Пахла она витамином В6, жареным мясом, приготовленным на дымном огне. Или я больше заточен под убийства, чем под суицид?..

На первом этаже уже стояли на коленях, полуголые, сложив оружие, но вдали театра всё ещё стреляли мои растяжки, и я повторил свой текст.

А после вышел к телегам и, войдя в облако оверсака, вдохнул его запах. Голову закружило, затошнило, а в душе захотелось нести боль, словно Сергей Сидоров снова проснулся и требовал своего.

Кто убивает оверсака, тот сам становится оверсаком, убиваешь барона — сам становишься бароном. И черти с тлёй подчинились мне, те, что остались в живых: 56 сосателей и их тля. Уже с их помощью я заполнил опустевшие позиции в театре, фляги с Цигмой были занесены внутрь, телеги встали у входа, формируя дополнительные стены вокруг блокпоста на входе.

На второй же день пришла делегация из шести сосателей, с другим оверсаком в виде какой-то сгнившей женщины во главе, в широкой старинной шляпе, в чёрном траурном платье. Пришли они пешком.

Они также остановились в тридцати метрах, замечая пулемётный расчёт, замечая сгоревшую технику.

Мне о ней доложили сразу, и я, спустившись, вышел к даме в чёрном и окружающим её полуголым заморышам.

И только сейчас я понял, что я стал больше, крупнее, словно мой рост был уже под два метра с хвостиком, но дама всё равно была выше.

— С кем не имею чести говорить? — прохрипела нежить.

— Сама представься! Перед тобой новый барон, — выдал я, держа пальцы на спуске, хоть и оружие было направлено вниз.

— Оверсак Жажда я. Пару дней назад барон Мейновер позвал моих чертей сюда. Где они?

— Все мертвы, — произнёс я.

— Ты не демон, — покачала она трупным лицом, с «тоннами» косметики, делающей его бледным, а не чёрным и румяным на впалых щеках.

— И? — спросил я.

— И я злорадствую, лицезрея тебя! — широко улыбнулась она золотыми зубами.

— Цигму нести сюда же, по тому же расписанию, — произнёс я.

— В течение дня будет, — поклонилась она.

— Я услышал тебя, — выдал я и, повернувшись, пошёл в театр.

Странно, но я теперь видел затылком. Я видел, как они тоже разворачиваются и уходят. Почему так? Потому что тут нет глаз, а поглощаемая Цигма даёт возможность видеть всей душой, если эта душа, а не дух. В теоретической эзотерике ещё придётся поднатоскаться. С-сука. Зачем я пошёл допрашивать сюда Ямамото? С такими снами седым проснусь…

И в эти три дня они приходили снова и снова, приносили Цигму, а отряд покойного Чертухула стаскивал её в подвал. За эти дни я познакомился со всеми оверсаками Подворонежа. А на третий день, когда я сидел на лестнице и смотрел на свой гарнизон, пространство внутри холла хлопнуло, и на пол рухнул обнажённый, худощавый мужчина, седоватый и лысый, с бородкой эспаньолкой, и абсолютно бледный.

Сосатели обрадовались было еде, но мужчина встал и озвучил свою мысль:

— Я к Медоеду, шлюхи! Передайте, что я Осьминог!!!

Но то ли они хотели выслужиться, то ли не сразу поняли, что происходит, но один из сосателей пошёл к нему, протянув к Осьминогу свою руку, произнеся:

— Со мной пойдёшь, тля!

— А-до-най! — выдохнул Осьминог и, указав на сосателя пальцами, — и светлый луч вдруг окутал чёрта, сомкнувшись и не оставив даже Цигмы, а лишь чистый, круглый участок напольной плитки, словно её усердно полировали и отмывали под этот круг.

А все, кто были вокруг, рухнули на пол, хватаясь за уши и глаза.

Поморщился и сам Осьминог.

— С прибытием! — помахал я ему рукой с лестницы.

И тот, найдя меня взглядом, поднял руку и пошёл ко мне.

— Командир, — поздоровался он, пожав мне руку. — Как у тебя тут дела?

— Хорошо всё. Играю в стратегию вот, экономическую.

— Ну что, какой план? — спросил меня Осьминог.

— Одеть тебя пока что, потом валить из этого мира, — пожал я плечами.

— Я же правильно понимаю, что тебя собирается сожрать главный демон Москвы?

— Ну да, пока я тут, — подтвердил я.

— А на Земле думаешь, не достанет? Вытащит из мира и сожрёт. Для всех это будет как инсульт выглядеть.

— Значит, надо драться? — спросил я.

— Драться надо, но не обязательно тебе. Я могу тут за тебя пока поправить. Маны тут тьма, с твоих слов. Демону Москвы бой я дам знатный, что передумает тебя искать.

— Я не могу тебя тут оставить, — выдал я.

— Командир, считай это моей командировкой!

— … — я медлил, смотря на голого худощавого Осьминога, а его тело медленно росло, облегало броню и визуально стало похоже на меня.

— Они не заметят разницы, а у тебя будет Подмосква под контролем. Сможем через мир самоубийц в любое место реальности переходить.

— Это как? — спросил я.

— С маной есть способы! — улыбнулся он. — Ну что, тебя отправляем, меня оставляем?

— Снова ты туда, где мана? — усмехнулся я.

— Ну да, думаю, с полвека поработаю тут, а как накоплю силы, пойду дальше.

— С полвека нашего или их? — уточнил я.

— Здешнего, — кивнул Осьминог, копируя мою мимику.

Мы собирались быстро. Решили идти вдвоём. Как мне сообщил Осьминог, главный перекрёсток Подворонежа был на пересечении улиц Володарского и Белинского. Как раз там, где раньше находился центр Воронежской крепости, основанной в конце XVI века.

Осьминог запасся Цигмой, выдув в одно лицо целую 19-литровую бутылку, своеобразно похвалив её.

— Обречённость и боль. С такой маной на земле в миг захочется из окна выйти. Поэтому мы тебя выпьем пред переходом. Во-первых, чтоб я тобой пах для демона Москвы, а во-вторых, чтоб ты руки на себя не наложил в первый день новой жизни. Тот перекрёсток — это знаковое место. Весной 1590 года только что возведённая там крепость подверглась страшному разорению. Нападавшими были украинские казаки-черкасы, находившиеся на службе у Речи Посполитой. Деревянная крепость была сожжена, а многие её защитники и жители убиты. В феврале 1617 года, в ходе русско-польской войны, к Воронежу подошёл крупный польско-литовский отряд численностью более пяти тысяч человек. Крепость была окружена, враг обстрелял стены из пушек, а затем пошёл на ожесточённый штурм с разных сторон. Польска-курва использовал осадные щиты и поджигал стены, но, несмотря на численное превосходство, первый приступ защитники отбили.

— А второй? — спросил я, смотря на серые стены домов на ходу.

— И второй. А когда поляки подошли вплотную к стенам и хотели их поджечь, воронежцы, открыв крепостные ворота, атаковали конницей. И не только не позволили поджечь посад, но и захватили пленных литовцев и черкасов, а также вражеские знамёна, литавры и порох. Вернувшись после вылазки в крепость. А на следующий день под командованием воеводы Артемия Лодыгина снова атаковали захватчиков. Тогда-то польско-литовское войско бежало, не выдержав натиска, и воронежцы преследовали их около десяти вёрст по Оскольской дороге до Дона.

И вот за историческими разговорами мы дошли до места. Земля тут была чёрная, словно от копоти. И она была твёрдая, словно вытоптанная до состояния камня, а над этим местом плыла дымка, в которой едва различались лица, сцены сражений, словно в чёрно-белом кино.

Тут пахло гарью и свечным воском. И мы с Осьминогом вошли внутрь.

— Сейчас, расчерчу, — произнёс Осьминог и саблей Ямамото принялся рисовать замкнутые фигуры.