Медоед 13 (СИ), стр. 35

Назад я возвращался уже по очищенной от Цигмы улице. Вокруг на асфальте лежали только подручные ударно-дробящие предметы и редкие предметы одежды, да пули, много. Всё что осталось от штурмующей тли. Противника в пятиэтажке напротив не наблюдалось тоже, скорее всего, его не было и внутри. А я, озираясь на позиции врага, входил в здание театра, шурша гильзами, у развёрнутого пулемёта. Внутри же была такая же картина, как и в РОВД. Никого в здании.

В голове промелькнуло страшное предположение, что Молох пришёл за осаждающими, и по нему начали стрелять с обеих сторон, и он пожрал всех. За компанию. В холле я нашёл и шашку Ямамото — она лежала вытащенная из ножен, и, скорее всего, он успел её вытащить и вступить в его последний бой.

Дальше я прошёл в подвал, констатировав, что он не тронут совсем, и Цигма цела, и оружие. Может, потому что она была в бутылках и не атаковала никого, и не могла ответить правильно Молоху на все его вопросы.

Что ж, теперь когда Мейновер мёртв, в секторе Подворонеж будет война между оверсаками, пока кто-то из них не станет самым крупным, чтобы бросить вызов, например, мне. В любом случае до приезда Осьминога ещё тут три дня куковать. Долбаный Ад, долбаный сектор самоубийц!..

На душе было скверновато, но сути, мои обещания тле и чертям были выполнены. Все они освободились и теперь в виде душ, которых не может задержать Ад, направляются по степени их испорченности. Не знаю, на сколько смерть от Молоха считается ли за искупление всех грехов, но это уже не в моей власти.

И я взяв с собой бутылку Цигмы, вернулся на лестницу и принялся сидя на ступенях снаряжать початые в бою магазины, попивая силу самоубийц из толстого горлышка. Три дня, до прибытия Осьминога, оставалось три дня. Не наворотить бы тут дел, чтобы за мной не прибыл кто посерьёзнее…

Глава 17

Перекресток

Время тянулось медленно. То, что тут являлось днём, напоминало сумрак, а то, что было ночью, — непроглядную подземную черноту. И чтобы скоротать время, я минировал растяжками здание театра, осваивая то, что называется материализацией, когда Цигма уплотняется настолько, что из неё можно слепить что угодно. Гранат, на которые кто-то молился, на складе не было, однако я закреплял на окнах взведённое оружие на автоматическом огне, протягивая индикаторы цели через оконные проёмы, через проходы. Заминировал я и кабины трёх еще воняющих гарью грузовиков стоящих напротив театра. Понимая, что такие растяжки хоть и не сильно эффективны, но хотя бы подадут сигнал о вторжении противника на столь большую территорию.

Помня девяностые как вчера, я знал, что грабители и воры зачастую лишены привычного здравого смысла, и уж в этом-то скучном месте их должно быть архи много. Хотя была и другая сторона медали: в девяностые бывшие советские люди не убивали пойманного на краже, а тут такое — за здрасьте. Послесмертие не стоило ничего. Прикол, конечно, когда самоубийца бежит от жизни в надежде прекратить страдания и боль, а попадает сюда, в место, где страдания и боли в разы больше. Девочка страдающая от безответной любви и режущая себе вены, попадает в место где её насилуют группой лиц ежедневно пока хорошенькая и ежедневно отнимают у неё жизненную силу. Черти тоже самое делают и с мальчиками, и с мужчинами, и со стариками, на то они и черти. И единственное, что им можно тут противопоставить, так это силу воли, которой часто не хватает у тех кто выбирает пусть суицидника. Сюрприз — сюрприз…

Но нет худа без добра: популярного сейчас информационного детокса тут в Аду более чем. Никаких гаджетов, даже электричества нет. Есть только Цигма, которую можно зарядить и повесить светить, пока она не иссякнет или её не украдут. И я подсвечивал ей коридоры театра — частично от скуки, частично для удобства обороны занятого мной объекта.

Был бы я в чистом поле, я бы окапывался. Сна тут, в этом мире, не предполагалось, а из отдыха была лишь медитация и созерцание посмертного бытия.

И вот сидя на лестнице на второй этаж, я взирал сквозь осколки витражей на улицу. Занятно, что стёкол в окнах нет нигде, но вот витражи в театре сохранились — видать, с душой делались. И тут до меня донёсся шум с улицы. Я аккуратно выглянул, видя идущих к театру около сотни вооружённых сосателей и тли, что тащили три телеги с флягами.

На одной из телег ехало дерево — кривое, толстое, без кроны, метра три в высоту. Точный выстрел позволил взглянуть на него поближе: дерево было с человеческим лицом, словно кто-то вырезал на его коре глаза и рот, впалый нос и уши — и так и оставил расти. Дерево смотрело на театр. Сосатели озирались по сторонам, оружие у них было больше гражданское, чем военное, но рота есть рота. Сто человек хоть для кого представляют опасность. И, подъехав на расстояние пятидесяти шагов, недалеко от грузовиков, дерево подняло ветку, и колонна остановилась.

Ясно, ещё один оверсак прибыл.

— Я чувствую тебя, но я тебя не знаю. Назовись же! — прорычало дерево на всю округу.

И я прицелился в него из РПК и произнёс, выдав в эти слова Цигму, чтобы звучали громче:

— Сам кто такой?!!

— Я Оверсак Собакина Усманьский Чертухул Поганый! — выдал он, видать Собакина Усмань это какое-то местное место.

— Я Истребитель Медоед! — ответил я.

— Где Мейновер⁈ — задал вопрос Поганый Чертухул.

— Я пожрал его, — соврал я.

— Лжёшь, я бы чувствовал в тебе его силу! Так кто ты, Истребитель Медоед⁈

Как меня достали эти переговоры…

И я дал очередь по дереву.

Гильзы зазвенели от меня правее, заглушаемый грохотом выстрелов, а светлые вспышки Цигмы побежали по коре дерева, оставляя в ней глубокие раны, но в следующий момент дерево свалилось за телегу.

— Убить пидораса!!! — было командой из-под телеги.

И один из сосателей вдруг застрелил другого, стоящего с ним рядом.

А я зажал по ним очередью, пока они не додумались стрелять по мне. Почему один сосатель посчитал пидорасом другого, хотя по понятиям они тут все одним миром мазаны я не знал, возможно убитый занял ЦИгмы и не отдал в срок. Так сказать являлся пидорасом в плохом смысле этого слова.

Тля, которая тащила телеги, бросилась врассыпную. Самые смелые из сосателей прятались за телегами, но многие уже вспыхивали Цигмой.

— Убить, гада! Убить!!! — верещало дерево. И в этот раз разночтений в команде не было: стрелковая канонада начала пополняться звоном выпадающего витражного стекла да рикошетом от высоких потолков за моей спиной.

— Убить! Обойти! И убить! — кричали из-за телеги.

И я поменял позицию, идя по второму этажу, ища главную цель. Сменив магазин у РПК, я прошептал ему: «Зажигательные!» А за окнами уже не полная рота рассредоточилась и шла на штурм. Из-за первой же телеги торчала кривая ветка — ветка с глазом, глазом вполне человеческим.

И я остановился и прицелился, взял чуть ниже глаза, чтобы дать короткую очередь. Наблюдательная ветвь вспыхнула, словно факел. А фигура дерева выскочила из-за телеги и сместилась за облако с Цигмой, целясь туда, куда я и «зажал» оставшиеся в магазине патроны.

Оно полыхнуло не хуже грузовиков напротив театра, вопя на всю предтеатральную площадь. А я стрелял, пока не иссяк магазин. И, заменив его, я прошептал Цигме внутри: «Бронебойные, разрывные».

А тем временем внизу начали рокотать ловушки. Значит, у меня ещё есть время! И, сместившись ещё правее, я зажал уже бронебойными в хорошо видимый огненный куст. Вначале дерево рухнуло, завалившись на бок, потом же хлопнуло и обратилось в большое, наверное пятиметровое, облако Цигмы.

Неспешно я пошёл к лестнице, на первый этаж.

Он появился снизу, держа дробовик у бедра, и тут же вспыхнул светлой Цигмой, после моего выстрела. Потом второй и третий. И вот вся лестница была в сладкой дымке.