Медоед 13 (СИ), стр. 27

В какой-то момент я встал, видя, как люди выходят из здания школы и подтягиваются из других строений и тоже припадают к остаткам тумана.

Что это было? Почему они все не пытались меня атаковать? Почему тела тут распадаются на этот белый туман, который такой вкусный, словно ты вдыхаешь истинное наслаждение, если бы наслаждение было туманом.

У меня не было в памяти ничего, с чем бы это можно было сравнить. Не мудрено, что все тут по этому так прутся. Цигма — то, что получается после распада тел в этом мире самоубийц. Вкусная, бодрящая, дающая силы штука. Опьяняющая, как водка с энергетиком, но, в отличие от них, не вредная.

И вдруг я почувствовал их страх — тех пятерых, у которых были ружья, и страх тех, кто выходил, выползал из школы, но они боялись уже эту пятёрку. И, не в силах впитать всё, что получилось от Оверсак, я пошёл внутрь. Теперь темнота не казалась для меня проблемой, потому что я был сыт Цигмой, чем бы оно ни являлось, и видел всё, возможно, даже излучал её.

Кабинет химии находился на втором этаже, он выходил окнами на фасад здания, а Ямамото так и лежал, приклеенный к столу. Держала его другая субстанция, более материальная, она словно дёготь воняла, и теперь я видел, как её нити держат тело Ямамото, словно тысячи тросов лилипутов держали Гулливера.

— Ямамото? — позвал я.

— Чего тебе? — мрачно отозвался он.

— Тебя сожрут, тут. И хоть ты враг, мне лично ты ничего плохого не сделал, — начал я.

— Чего тебе надо? — снова повторил он.

— Я призываю тебя стать моим союзником ТУТ. И поклясться мне в верности.

— Я не буду работать на русского, уж лучше смерть, — произнёс Ямомото.

— Нет, Ямамото, смерть ты уже прошёл. Теперь надо бороться за то, чтобы остаться собой в послесмертии.

— Кто ты? — еще раз спросил он.

— Тот, кого ты хотел убить. Медоед, — выдал я.

— Какие гарантии ты мне дашь, если я буду твоим союзником тут, в обмен на моё слово?

— Я гарантирую тебе, что если ты погибнешь второй раз, ты погибнешь в сражении, а не словно раб, которого сначала ощипают, как голубя, а потом заставят генерировать Цигму — это то, из чего тут всё живое состоит.

— Я согласен. Ты враг, но если мы умерли, значит, вражды больше нет. Клянусь перед лицом неба и земли, перед богами и буддами: служить господину моему Медоеду верно, не замышлять измены, не щадить жизни своей в бою, не вступать в сговор с врагами его. Если нарушу клятву сию — да падёт на меня гнев всех ками и будд, да покроет меня позор, да не найдёт душа моя покоя вовеки.

Он произнёс это и это тут в мире духов что-то да значило.

— Пойдём, подберём тебе оружие, — произнёс я, извлекая меч и аккуратно, стропу за стропой отрезая его от стола. — Ками это кто, кстати?

— Я умер за Японию и теперь я ками, а это мир ками. И я должен пройти и это испытание, чтобы переродиться снова.

Кто такие ками, я до этого не знал. Но судя по контексту, это те, кем становятся те, кто умерли за своё дело, этакое продолжение, как для викингов Вальгалла. А истинная цель моего поступка была иной: чем больше эти твари съедят сильных духом, а откусить себе язык может только очень сильный человек, тем сильнее они станут.

Кроме того, судя по последним словам Артаина и этого второго, огромного демона, квасить они будут три недели, а потом за мной только придут. Ну что ж, надо быть готовым и разузнать, что тут да как. Конечно же, не хотелось бы драться с демоном, главой округа, на мечах, но эвакуация из этого места, что-то мне подсказывает, будет дольше, чем из США пешком.

Мы вышли через парадные ворота — я и голый японец. А эти пятеро стояли на коленях у входа, опустив головы, сложив у ног стволы. Штанов и оружия того, кто выбежал ко мне первый, на пороге не оказалось.

— Понял, — произнёс я и подошёл к тому, кто был в резиновых тапках. — Ты! Где штаны и ствол с мной убитого?

— О Истребитель, я не знаю, — поднял он голову и посмотрел на меня, слегка её наклонив, словно у него один глаз видел, а другой нет.

И одним ударом я отсёк ему его лживую башку.

— Ешь Цигму! Бери тапки и штаны, бери его ружьё и пойдём, — приказал я Ямамото.

И японец бросился к нему, первым делом взяв оружие — обрез какого-то ружья — и, надломив, поднял на меня взгляд.

— Оно без патронов!

— Эй! — обернулся я на следующего, того, кто был правее. Он был длинноволос и космат и усиленно делал вид, что ему не интересно облако Цигмы, однако он поднял на меня свои мутные глаза, которые некогда были голубыми, а пальцы правой руки запустил в облако, словно нечаянно.

Ростом чуть выше среднего, и сутулый — не от старости, а от привычки пресмыкаться. Плечи были узкие, а руки длинные, с утолщёнными суставами. На правой руке не хватало двух фаланг на мизинце — то ли откусили, то ли сам отрубил, когда ещё был живым.

Лицо вытянутое, с острым подбородком и впалыми щеками. Нос тонкий, с горбинкой а губы бледные. Кожа как и у многих у него была серая. Длинные волосы тёмные с проседью, свисали до плеч. Они лезли ему в лицо, закрывая правый глаз.

— Да, Истребитель? Чего изволишь, Истребитель?

— Почему патронов нет? — спросил я.

— Они на складе, старший сосатель выдаёт на случай бегущей тли или войны с другим округом или баронством.

— Старший сосатель где? — спросил я.

— Ты его убил, Истребитель! — склонил голову он, покосившись на улицу.

— Веди меня к складу! — произнёс я. — А по пути расскажи, что у вас тут да как!

— Да, Истребитель! А можно мне тоже Цигмы?

— Жди! — рыкнул я. — За это вы теперь моё ополчение!

— Как скажешь, нижайший! — произнёс он.

— А старшим над вами будет вот он, — указал я мечом на активно дышащего в облаке, словно бежал марафон, Ямамото.

А когда Ямамото «наелся», я вместе с ним отошёл от того, что осталось от тумана, и скомандовал:

— К принятию пищи приступить!

Они набросились на облако, будто не ели месяц, и меньше чем за минуту оно развеялось совершенно. А сосатели Цигмы даже начали друг с другом перепалку, но я снова рявкнул на них:

— Встать, смирно!

И они поднялись.

— Слушай мою команду. Главным над вашим отделением назначаю сержанта Ямамото. А вас, бесы, именую рядовыми повстанческой армии имени меня!

И они рухнули на колени, склонив головы.

— Командуй, Ямамото, — произнёс я японцу.

— Скажи мне, Медоед, что это вы просто надо мной эксперименты ставите и я лежу в вашей тюрьме под опиумом? — спросил он.

— Никак нет. Сержант повстанческой армии. Строй бойцов, идём получать оружие!

Он командовал ими, используя японскую терминологию, но тут язык не имел значения, и строем мы двинулись к складским помещениям. Под внимательные взоры запуганных и измученных пленников этого места. Именно их тут и называли едой или тлёй. Еда — это когда с тебя есть что сожрать, а тля — это те, кто изо дня в день выделяют для сосателя Цигму. Специальную субстанцию, находящуюся в жидком и парообразном виде, которую надо ежемесячно сдавать в центр, иначе придут некий хрен под именем или должностью Мэйновер и постарается с тебя её взыскать.

Склад располагался в спортивном зале, где уже никто не играл в футбол, наверное, вечность. А на складе было много всего: шмотки, оружие, патроны к оружию, даже военные стальные шлемы и драные бронежилеты первого и второго типа. Вдоль барахла была пятиметровая дорожка шириной и длинной во весь зал, свободная от мусора.

Ямамото командовал «экипироваться». А в какой-то момент он и сам нашёл для себя какую-то саблю с ножнами и закрепил её себе на пояс, помимо имеющегося у него ружья.

Я взирал на них и думал, что отделение это слишком мало, чтобы вершить дела вселенского масштаба, и я спросил у того кто меня сюда привёл:

— Кто из тли может воевать?

— Нижайший, они же тля! Они ничего не могут, только ныть, как им плохо, и давать Цигму, и то горсть в сутки.