Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 6
Он превращался в фотографию⁈
— Витька! — Кочегар рванул к нему, ударил собачку огнём в упор, но тот прошёл насквозь.
Думай, Андрей, думай!
Огонь не берёт. Когти не берут. Это не существа, это… Это память? Отпечаток? Как они вообще держатся? За счёт чего?
Я рывком нырнул в концентрацию.
Мир вокруг посерел, стал прозрачным, а вот «жильцы», напротив — проступили отчётливо! Медовые силуэты, сплетённые из тонких тягучих нитей, из которых состояла вся эта аномалия. И от каждого из них куда-то тянулась одна-единственная толстая нить.
От старика — к лавочке. К газете, оставшейся лежать на сиденье.
От женщины — вверх, к половику, повисшему на подоконнике.
От детей — к цепям качелей.
От собачки — вдоль поводка, к руке мужчины, а от мужчины — к фонарному столбу у подъезда.
«Может, он всегда эту собачку туда привязывал, пока ходил за хлебом?» — пришла в голову тупая и такая несвоевременная мысль. Но вслух я заорал другое:
— Вещи! Бейте по вещам, @#$%! Газета, половик, качели! Фонарный столб! Они за них держатся!
Кочегар, не задавая вопросов, развернулся и швырнул в лавочку сгусток пламени, похожий на маленькое солнце — и газета вспыхнула!
Старик, нависший над Клыком, вдруг застыл. По его медовому силуэту пробежала рябь, края начали сворачиваться и чернеть, словно у фотографии, брошенной в костёр… И через секунду от него не осталось ничего, кроме лёгкого облачка пепла, медленно оседающего на асфальт.
— Работает! — заорал кто-то из «Угольков», — Мать твою за ногу, работает!
Двое огневиков ударили по окну четвёртого этажа струями пламени. Половик вспыхнул, и женщина, кружившая вокруг Макса, свернулась и осыпалась пеплом прямо в воздухе.
Сам Макс, уже полностью перекинувшийся в огромного серого оборотня, одним прыжком оказался у фонарного столба, и я в очередной раз увидел, на что он способен в звериной форме. Столб Волк просто вырвал — вместе с куском асфальта и бетонным основанием, как морковку из грядки! Мужчина с поводком задрожал, начал расплываться… но собачка, вцепившаяся в Витю, держалась. Видимо, её нить вела не только к хозяину…
Поводок! Нить от собачки шла по поводку. Сначала к хозяину, а оттуда — к столбу. Столба больше нет, хозяин тает, но сама нить… Сама нить ещё держалась, тянулась куда-то в пустоту…
Я рванул вперёд и схватил её обеими руками.
Перчатки хаоса вспыхнули чёрно-золотыми искрами, ладони обожгло, будто я схватился за раскалённую проволоку. Плотная, тягучая, как жвачка, сука… Третий класс, не меньше.
— Да рвись ты! — прорычал я сквозь зубы и дёрнул в стороны изо всех сил.
Нить лопнула с противным влажным звуком. Собачка разжала смазанные челюсти, выпустила Витину руку, взвизгнула совершенно беззвучно и осыпалась пеплом.
Витя рухнул на колени, баюкая выцветшую руку, и Кочегар тут же оказался рядом.
Оставались дети.
Они с двух сторон подбирались к Насте, которая отступала, выставив перед собой лепестковый щит. Только щит дрожал, и лепестки на нём бледнели от каждого прикосновения смазанных пальцев. Ещё чуть-чуть — и…
— Качели! — заорал я, — Кто-нибудь, цепи!
Огневики развернулись, но и они стояли неудачно. Пока добегут, пока ударят…
И тут мимо меня пронеслась серебристая молния.
Егор!
Лицо белое, перекошенное, губы плотно сжаты, по его волосам бегают искры.
ТРЕСК!
Разряд прокатился по цепям, по раме, по перекладине. Качели загудели, заискрили, задымились… И оба ребёнка, уже тянувшие руки к Насте, разом выгнулись, пошли рябью и тоже разлетелись облачками пепла.
В наступившей тишине было слышно только, как потрескивают, остывая, цепи, и как тяжело дышит Егор.
— Хорош, — вырвалось у меня, — Соколиный глаз, блин…
Вот тебе и «Золотая ручка». Вот тебе и «давно не в поле»…
— Хорошо, что ты цель указал, — выдохнул технарь, — Всё-таки есть от тебя польза, Рублёв…
— Все целы? — Ира оглядела обе группы, — Потери?
— Витька зацепило, — отозвался Кочегар, — Рука будто омертвела.
— Настя, стимулятор.
— Уже, уже!
Клык сидел на асфальте, обхватив себя руками, и старался ни на кого не смотреть. Один из «Угольков» отвесил ему звонкую оплеуху и что-то прошептал на ухо. Парень побелел.
Надеюсь, после экспедиции этого дегенерата выгонят со свистом из их отряда…
Макс с хрустом вернулся в человеческий облик, подошёл и хлопнул меня по спине так, что я едва не упал.
— Ну ты даёшь, Кедр. Как допёр?
— Увидел, — пожал я плечами, — Как тогда, в «Маро». Все эти фото-твари на ниточках висели, как воздушные змеи…
— Змеи, — хмыкнул Кочегар, поднимаясь от Вити и вытирая руки, — Слышь, Кольцова, а неплохой у тебя практикант. Глазастый!
Сыч всё это время стоял на краю двора, в стороне от всех. Я только сейчас понял, что он не вмешивался в бой, не помогал! Просто… смотрел.
Но высказать проводнику за бездействие никто не успел — мир снова сдвинулся.
Я почувствовал это первым. Наверное, потому, что краем сознания всё ещё держал концентрацию. Где-то впереди, там, где должен был находиться центр аномалии, что-то «щёлкнуло», и к нам пошла волна.
Воздух впереди задрожал, пошёл рябью, и рыжий медовый свет, заливавший всё вокруг, начал тускнеть. Янтарное небо стремительно темнело, как будто по нему разливались чернила.
А затем волна прошла сквозь нас…
Меня тряхнуло, как от удара током. В ушах зазвенело, во рту появился привкус металла, а внутри, где-то под рёбрами, что-то ёкнуло и… отозвалось.
Медовые нити, из которых была соткана вся эта аномалия, менялись. Как будто кто-то капнул чернил в стакан с золотом. Чёрное расползалось по ним клубами, захватывая волокно за волокном, а следом, в чёрном, вспыхивали золотые искры.
Чёрное и золотое…
Хаос.
Твою мать. Твою же мать! Я ведь ничего не делал! Ничего не трогал! Только порвал одну нить, одну-единственную!..
Или это не я? Это ведь началось там, впереди, в центре, далеко от нас. Это не могло быть из-за меня. Не могло же?
— Фон растёт! — голос Егора сорвался. Он лихорадочно тыкал в планшет, а медные кольца на его штативе крутились всё быстрее и быстрее, — Четыре и два… Пять! Пять и семь! Шесть!.. Тип… Тип меняется, он… Это хаос, это чистый хаос! Шесть и…
Кристалл в центре штатива треснул с сухим щелчком и погас. Кольца замерли. Экран планшета мигнул и почернел.
— Артефакты! — крикнула Настя.
Лепестковый щит у неё на рукаве осыпался мутными блёстками, монокуляр погас. Где-то в глубине бездонной сумки что-то жалобно пискнуло и затихло.
Макс хлопнул себя по предплечью раз, другой. Энергощит не появился.
У «Угольков» ругань стояла такая, что уши в трубочку сворачивались — мат на мате, я таких даже и не слышал никогда. У них тоже сдохло аномальное оборудование, и, судя по ругани — всё сразу.
Я вскинул руку, вызывая интерфейс браслета. Тот появился, но мигающий, рваный, с помехами. Карта рассыпалась пикселями, а вместо нашего местоположения моргал вопросительный знак.
А потом вокруг нас пропали дома.
Просто… стёрлись. Покосившиеся пятиэтажки, стеклянные мостики, фонарные столбы, детская горка, качели с ещё дымящимися цепями… Всё становилось прозрачнее, бледнее, превращалось в контуры, в наброски карандашом, а потом и вовсе исчезло.
Вокруг остался только туман. Серый, плотный, с медленно проплывающими в глубине золотистыми искрами. И островки асфальта под ногами — кривые, рваные, будто кто-то выдрал куски из двора и разбросал их в пустоте.
Ни домов, ни неба, ни горизонта. Ни одного ориентира.
— Сыч! — Ира развернулась к проводнику.
Тот не ответил.
Он стоял на коленях посреди нашего островка асфальта, обхватив голову руками, и раскачивался взад-вперёд. Круглые жёлтые глаза были широко распахнуты, а стеклянная половина лица вспыхивала золотистыми отблесками.
— Тихо… — бормотал он, — Нет-нет-нет… Тихо… Почему так тихо? Где она? Это не мы, это не мы, это кто-то другой, кто-то чужой… Я не слышу. Я ничего не слышу!