Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 5
Настя, видимо, получив больше, чем хотела, отстала от проводника и шла теперь рядом с Максом, держась поближе к нему и обхватив себя руками.
А я шагал, и вспоминал тот день…
Дальше мы шли молча, и вскоре начали заниматься тем, ради чего нас сюда, собственно, и пригнали — работой.
Егор, кажется, впервые за весь день немного ожил. Он скинул с плеча кофр, извлёк оттуда складной штатив и водрузил на него какую-то хитрую конструкцию из медных колец и мутного кристалла в центре. Пару раз ткнул пальцем в планшет, и кристалл засветился, а кольца медленно закрутились вокруг него, каждое в свою сторону.
— Фон три и семь, — бормотал он, не отрываясь от экрана, — Плотность структур… Хм. Выше расчётной. Колебания с периодом… Сорок секунд? Странно. Очень странно…
— Что странного? — спросила Ира.
— Период слишком ровный. Как… — Егор запнулся, — Как дыхание.
Настя тем временем ползала на корточках по асфальту и пинцетом выдёргивала из трещин стеклянные стебельки, складывая их в пробирки. Стебельки звенели. Тонко, жалобно, каждый на свою ноту, и когда Настя закупоривала пробирку, звон продолжался внутри, только тише.
— Они поют! — восторженно прошептала она, поднося очередную пробирку к уху, — Кедр, послушай! Этот прям «ля» чистое!
— Мне медведь на ухо наступил, всё равно не оценю.
— Да ты попробуй!
Ну я и послушал — стебелёк действительно звенел. Мне было непонятно, «ля» там или не «ля», но Настя так сияла, что я кивнул с самым серьёзным видом:
— «Ля», однозначно.
— Вот! А Макс говорит, что я фигнёй страдаю!
— Я говорю, что ты вторую коробку пробирок изводишь, а у нас впереди ещё половина пути, — донеслось от оборотня.
«Угольки» в это время охотились.
В списке Бюро, который нам выдали перед выездом, значилось несколько видов «живности», которая за последние пару месяцев начала вылезать в окрестных районах. И первыми нам попались фонарщики — так называли тех самых огоньков, похожих на светлячков или искры от сварки, которые восемь месяцев назад танцевали между ветвями дерева.
Теперь они стайками висели под козырьками подъездов и в оконных проёмах, мерцали тёплым золотистым светом и при приближении человека тут же отлетали на пару метров дальше.
Ловить их полагалось сачками в специальные банки с изолирующим напылением.
Получалось у огневиков… так себе.
— Да стой ты, зараза! — Клык в третий раз махнул сачком мимо, плюнул, и с его пальцев сорвался язычок пламени.
Фонарщик, на которого он охотился, радостно метнулся навстречу огню, втянул его в себя, раздулся вдвое и засиял. А когда проморгались, огонёк уже висел метрах в пяти, сытый и довольный, а рукав куртки у Клыка дымился.
— Тебе сколько раз говорить, бестолочь, — устало вздохнул Кочегар, выпуская дым из трубки, — Они огнём питаются! Ты их не ловишь, ты их кормишь.
«Угольки» заржали, а клык покраснел.
Фырк, всё время тусующийся где-то рядом, кажется, пускал слюни — каким-то необъяснимым чувством я ощущал через нить, как он, не отрываясь, следит за этими огоньками.
— Даже не думай!, — шепнул я ему.
В конце концов поймать достаточное количество фонарщиков удалось Максу. Без всякого сачка — просто нахлобучив банку на целую стайку, когда та присела отдохнуть на ржавую лавочку. Двигался оборотень при этом с такой скоростью, что я толком и не заметил движения.
— Учитесь, пироманы, — хмыкнул Макс, вручая банку Насте, которая тут же спрятала её в своей бездонной сумке.
Так мы и шли: от двора к двору, от точки к точке. Егор ставил свой штатив и замерял фон, Настя набивала сумку пробирками, «Угольки» ловили всё, что шевелилось, а Сыч стоял в сторонке и смотрел на всё это с выражением снисходительного терпения, как воспитатель на прогулке с младшей группой.
Но чем дальше мы продвигались, тем меньше вокруг оставалось похожего на обычную Москву…
Дома всё сильнее кривились, этажи у них висели в воздухе по отдельности, а между ними протягивались тонкие стеклянные мостики. Асфальт под ногами то шёл волнами, то вдруг становился прозрачным, и внизу, в тумане, угадывались какие-то тени. Трава стала стеклянной вся, сплошь, и звенела под ногами так, что казалось, будто идёшь по колокольчикам.
А потом мы вышли в очередной двор — и замерли.
Глава 3
На лавочке у подъезда сидел старик в кепке и читал газету. На четвёртом этаже, высунувшись из окна, женщина в халате вытряхивала половик. Двое детей качались на качелях — туда-сюда, туда-сюда — и цепи мерно поскрипывали. По тротуару неспешно шёл мужчина в спортивном костюме, а перед ним на поводке семенила маленькая собачка.
Самый обычный двор. Самое обычное утро…
Вот только все они были… Выцветшими! Будто вырезанными из старой фотографии и вклеенными в этот мир. Сквозь людей просвечивали стены, деревья, асфальт, а по краям их силуэты чуть размывались, как от движения на снимке с долгой выдержкой.
А лица…
Лиц не было вовсе — вместо них имелись лишь смазанные пятна.
— Твою ж… — выдохнула Настя.
— Тихо, — Сыч сказал это совсем негромко, но таким тоном, что все застыли. Он медленно поднял руку, — Не смотрите им в лица и не трогайте. Идём мимо. Медленно!
— Это… Это что? — прошептал кто-то из «Угольков».
— Жильцы, — ещё тише ответил Сыч, — Те, кто здесь жил. Она их помнит. Она всё помнит. Утро, двор, газета… Она просто вспоминает. Не надо ей мешать.
Проводник медленно двинулся вперёд, держась середины двора. Ира — за ним. Потом остальные — и я поймал себя на том, что иду почти на цыпочках, затаив дыхание, и смотрю строго себе под ноги.
Скрип-скрип — это качели.
Шорх — газетная страница.
Хлоп-хлоп — половик.
Тихое цоканье собачьих коготков по асфальту…
Мы были уже почти на середине двора, когда за спиной раздался голос:
— Что, дед, интересное что-то в газете пишут?
Я обернулся, и сердце ухнуло в пятки.
Клык. Конечно, Клык, кто же ещё? Этот придурок шёл чуть позади всех, и проходя мимо старика на лавочке с кривой ухмылкой кивнул ему — не глядя в глаза, но…
Идиот!
— Клык, твою мать… — прошипел Кочегар.
Шорох газеты прекратился, стих скрип качелей…
А потом все они — старик, женщина в окне, двое детей, мужчина с собачкой, и даже сама собачка — медленно, одновременно, как по команде, повернули к нам свои смазанные пятна вместо лиц.
— Мы проснулись, — очень спокойно произнёс Сыч.
И «жильцы» бросились на нас.
Старик сорвался с лавочки размытым рыжим пятном и в одно мгновение оказался рядом с Клыком. Женщина вывалилась из окна четвёртого этажа и не упала, а спланировала вниз, как лист бумаги, растопырив руки с длинными смазанными пальцами. Дети спрыгнули с качелей, а собачка рванулась вперёд, и поводок в руке мужчины вытянулся на добрый десяток метров, словно резиновый.
— Огонь! — рявкнул Кочегар.
Шестеро «Угольков» ударили разом. Пламя рвануло из ладоней, из пальцев, из-под ног, и двор осветился так, что я на миг ослеп.
И всё пламя прошло сквозь «жильцов» — даже не обожгло, не замедлило!
Старик вцепился в Клыка. Тот заорал, отшатнулся, вырвался… а там, где смазанные пальцы коснулись его плеча, куртка мгновенно выцвела.
— Не давайте им себя трогать! — крикнула Ира, отскакивая от одного из детей.
Макс рыкнул, хлопнул себя по предплечью, и вокруг него вспыхнул энергощит. Женщина, спланировавшая сверху, врезалась в мерцающий купол, отлетела, перекувыркнулась в воздухе и снова кинулась вперёд.
Собачка влетела в группу «Угольков». За секунду до этого они тоже успели врубить щиты, но один из них, тот самый Витя, который спрашивал про нексусы, не успел — и рыжий комок вцепился ему в предплечье.
Парень закричал.
Я видел, как цвет уходит из его руки. Кожа от запястья до локтя стала сначала бледной, потом желтоватой, потом рыжей, будто кто-то проводит по ней кисточкой с сепией. А сама рука замедлялась — пальцы сжимались всё медленнее, будто… Будто время в них останавливалось!