Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 41

Я замолчал, подбирая слова.

Про рыжий отсвет в темноте я говорить не стал. Как и про запах жжёного сахара, и про то, что это ощущение было мне знакомо. Это я оставлю себе.

К тому же…

К тому же где-то внутри уже скребло сомнение. А что, если всё это было просто сном? Обычным сном, собранным из кусочков моей собственной памяти? Падение в раструб, нексус под вязом, рассказы Дмитрия у пруда — всё это лежало у меня в голове, и капсула вполне могла просто перемешать это и показать мне. Я ведь лежал в машине для снов. И кто сказал, что мой мозг не нарисовал мне то, что я хотел увидеть?

Но ощущение было слишком настоящим. Слишком… знакомым.

Я выбрался из капсулы и, пошатываясь, сел на ближайший стул. Дмитрий тем временем уже стоял у мониторов, листая графики на одном экране, потом на другом, потом снова на первом.

— Вот, — бормотал он, тыкая длинным пальцем в экран, — Вот здесь. И вот здесь. Видишь? Видишь этот пик?

Я посмотрел. На экране змеилась ломаная линия, и в одном месте она вдруг взлетала вверх острым зубцом, выше, чем всё остальное раза в три.

— Это когда ты коснулся, — Дмитрий повернулся ко мне, и глаза над маской горели так, будто он был не мёртвым, а очень даже живым, — Я видел по данным, что ты что-то нащупал! Резонанс скакнул, фон пошёл вразнос, а потом… Расскажи всё, что видел. По порядку! Каждую мелочь!

Ну я и рассказал.

А Дмитрий слушал, не перебивая, и по мере моего рассказа становился всё более… возбуждённым, что ли? Если такое слово вообще применимо к мертвецу. Он то и дело кивал, что-то быстро черкал в толстой тетради, бросался к мониторам и обратно.

— Невероятно, — выдохнул он, когда я закончил, — Просто… невероятно, Андрей! Я не рассчитывал на такое, честно говоря. Я думал, ты в первый раз вообще не поймёшь, куда лететь! Отец двадцать лет искал её по рассказам чужих людей. Я сам потратил на это пятнадцать лет. А ты… С первого раза!

Он схватил со стола одну распечатку, потом другую, развернул старую тетрадь, пролистал её, нашёл какую-то страницу, приложил к экрану, сравнил.

— Совпадает… — бормотал он, — Почти совпадает… Частота другая, но порядок тот же… Если сдвинуть фазу… Нет, если поменять настройку кристалла…

Он, кажется, вообще забыл о том, что я тут сижу.

Я вытер остатки крови из-под носа.

— Дмитрий Олегович?

— А? — некрос вскинул голову, будто только сейчас вспомнил о моём существовании, — Да, прости, я увлёкся.

Он отложил тетрадь, но пальцы его продолжали нетерпеливо постукивать по столу.

— Мне нужно всё это обработать, — сказал некрос, — Обдумать, сравнить с записями отца, пересчитать настройки, может, кое-что в капсуле переделать. Это займёт несколько дней. Я напишу тебе.

— А потом?

Дмитрий посмотрел на меня, и в мутных светлых глазах над маской я увидел то, чего не видел там раньше.

Голод.

— А потом, Андрей, — негромко произнёс он, — Мы сделаем следующий шаг. Куда более решительный.

Глава 17

Тари. Где-то.

Следующие две недели я буквально жила в мастерской.

Ну, как жила… Днём, конечно, развозила посылки, ругалась с Харвином и пыталась не опаздывать (безуспешно, само собой) — а вот вечерами, как только Нэйра заканчивала смену и старый мастер запирал главный ангар, мы с ней пробирались в дальний угол через заднюю дверь, зажигали лампы и начинали колдовать над «Шмелём».

Хотя колдовала, если честно, в основном Нэйра. А я подавала инструменты, держала фонарь, бегала за краклями к Броку и задавала дурацкие вопросы.

— А это что?

— Гравикольцо.

— А зачем оно?

— Чтобы ты не упала.

— А это?

— Тари, если ты спросишь «а это?» ещё раз, я засуну тебе этот ключ в…

— Поняла-поняла! Молчу!

Первым делом мы поменяли стабилизатор. Новый, понятно, был мне не по карману — он стоил столько, сколько я зарабатывала за полгода, и это если вообще не питаться и не платить за капсулу. Так что Нэйра где-то раздобыла старый, снятый с разбитой «черепахи» на свалке за мастерской Гоззо. Тяжёлый, грубый, в три раза больше родного — подруга подпиливала его две ночи, ругалась на своём вейнском так, что у меня уши в трубочку сворачивались — но в итоге Нэйра всё-таки подогнала его и установила.

Потом пришёл черёд двигателя. Мы перебрали его целиком, до последнего винтика — почистили, смазали, заменили пару колец, которые, по словам Нэйры, «помнили ещё её прабабушку». Половину деталей купили на барахолке Нижнего Терна, где старый торговец-птиг уступил нам их за три платиновых монеты и обещание не говорить его жене, сколько он с нас взял.

Пассажирское сиденье вообще сняли — на гонке оно мне всё равно ни к чему. Грузовой отсек вычистили и оставили пустым. Обшивку облегчили, где только можно: Нэйра своей длинной рабочей рукой залезала в такие места, куда я бы даже фонарь не просунула, и вытаскивала оттуда какие-то кронштейны, крепления, болты, приговаривая: «Не нужно, не нужно, это тоже не нужно…»

— А ты уверена, что это всё не нужно? — с подозрением спросила я, глядя на растущую на полу кучу железок.

— Нет, — прищурившись, ответила Нэйра, — Но если что-то отвалится в воздухе — узнаем.

— Очень обнадёживает!

Надеюсь, она шутит…

Под конец мы поставили новые рулевые плавники. Ладно, тоже не совсем новые, конечно — их мы сняли со старого спортивного «ларгау», которого какой-то богатенький мальчик разбил в хлам и бросил в мастерской вместо оплаты ремонта. Плавники были лёгкие, острые, и «Шмель» с ними стал выглядеть как старая толстая пчела, которой приклеили крылья стрекозы.

Красиво? Нет.

Быстро? Посмотрим!

Единственная проблема, которая меня смущала — маршрут. Его на Большом Круге каждый сезон держат в секрете до самого старта. Известно только, что гонка начинается и заканчивается у Кольца, проходит через Нижний Терн и обязательно огибает Верхний Сад. А всё, что между ними — мосты, арки, ущелья, острова — организаторы объявляют за час до старта. Чтобы никто не тренировался на трассе заранее.

— Значит, будем тренироваться на всех трассах сразу, — заявила я.

— Это как? — подозрительно спросила Нэйра.

— Ну… Летать везде!

И я летала.

Каждую ночь, после того как Нэйра заканчивала очередную доработку, я выводила «Шмеля» из мастерской и уходила в темноту. Коридоры ночью были почти пустыми, патрульных дронов меньше, а диспетчеры спят — так что я гоняла по Венцу как хотела: ныряла под мосты Кольца, срезала углы между башнями Ступенчатого архипелага, огибала нижние острова Терна, где из тумана торчат корни, и поднималась по спирали вдоль края Верхнего Сада.

Иглы, кстати, тоже облетела — два раза.

Ладно, на самом деле — четыре. Хотя Нэйре, разумеется, сказала, что ни разу туда не совалась.

И что самое классное — с каждой ночью «Шмель» слушался всё лучше и лучше! Тяжёлый стабилизатор держал его в поворотах так, что я могла закладывать виражи, о которых раньше и мечтать не смела, а новые плавники мгновенно отзывались на каждое движение штурвала! Двигатель гудел ровнее, злее, и иногда мне казалось, что даже сам «Шмель» был доволен своим апгрейдом!

Ну, по крайней мере, первые несколько ночей.

На пятую Нэйра решила подкрутить плавники. Сделать их «чуточку отзывчивее», как она сказала.

— Совсем чуточку, — пообещала вейна, затягивая последнюю гайку своей длинной рукой, — Чтобы на поворотах он реагировал быстрее.

— Отлично! — обрадовалась я, запрыгивая в кабину, — Проверим!

— Только аккуратно, Тари! Плавно! Не дёргай штурвал!

— Да я и не дёргаю никогда!

Я вывела «Шмеля» из мастерской, поднялась над Лёгким Причалом и легонько, совсем чуть-чуть, повернула штурвал вправо.

«Шмеля» мгновенно развернуло на месте — на сто восемьдесят градусов. Я даже пискнуть не успела, а он уже смотрел в обратную сторону. Я дёрнула штурвал обратно — и мой скиф развернулся снова, на этот раз через крышу, и меня вдавило в кресло. Перед глазами мелькнули звёзды, огни Причала, снова звёзды…