Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 40
Аномалии!
Их было много. Сотни, а может, и тысячи мелких точек, разбросанных по всему городу — крошечные, слабые, мерцающие разными цветами. Бытовые аномалии, карманы, пространственные, наверное — вряд ли артефакты и всякая мелочь отображается на этой «карте»…
И среди этих огоньков горело несколько совсем другого рода.
Крупные, яркие и пульсирующие. Один — на северо-западе, тускло-серый, будто присыпанный пеплом. Другой — далеко на востоке, за городом, ярко-зелёный. Третий — где-то в области, за пределами МКАДа, мерцающий фиолетовым. А в центре, в Хамовниках, полыхал огромный медово-рыжий сгусток с прожилками чёрно-золотого. КВ221Ц — её я узнал сразу.
Туда точно нет. Нахрен, набродился, да и входа там нет, это я уже точно знал…
Ближе всех, совсем недалеко, на северо-востоке от Бутово, горел огонь поменьше — мягкий, изумрудно-зелёный, спокойный.
Кажется, Коломенское? Вроде бы там, у Москвы-реки, был овраг, о котором ходило столько легенд, что ещё до двухтысячного года туда ездили всякие уфологи и экстрасенсы? Голосов овраг, или как-то так? Говорили, что люди в нём пропадали в тумане и возвращались через десятки лет. Когда аномалии рассекретили, оказалось, что это не совсем сказки.
Пожалуй, мне подходит!
Я сосредоточился на этом огне. Подумал о нём, потянулся к нему — так, как объяснял Дмитрий — и меня понесло. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее! Город проносился подо мной размытыми полосами, огни мелькали по сторонам, а я летел, как по течению, прямо к изумрудному сиянию.
Ощущение было… невероятным. Ни ветра, ни холода, ни веса. Ни рёбер, которые ноют после драки, ни головной боли после концентрации. Ничего — только скорость и свобода!
Изумрудный огонь рос, рос и рос, пока не заполнил собой всё. А потом я увидел проход — тонкую светящуюся воронку, уходящую куда-то внутрь, вглубь, в сторону от всего остального мира.
И проскользнул в неё.
Мир вспыхнул зелёным — и тут же погас, а когда снова прояснился, я висел в воздухе над оврагом.
Только это был не тот овраг, что в Коломенском. Тот, насколько я помнил по картинкам из интернета, был небольшим — ручей, склоны, деревья, пара старых камней. А этот тянулся во все стороны, сколько хватало взгляда. Огромная долина, заросшая древними дубами в несколько обхватов, тонула в густом изумрудном тумане, который медленно перекатывался волнами. Посреди долины тёк ручей — только не по земле, а прямо по воздуху, в паре метров над травой, извиваясь, как серебристая лента. Над туманом висели камни — огромные валуны, серые, поросшие мхом, медленно поворачивающиеся вокруг своей оси. А небо над всем этим было бледно-зелёным, без солнца, но светлым, и по нему, оставляя за собой тонкие светящиеся следы, плыли какие-то крошечные огоньки.
А ещё я снова видел струны. Не нужно было даже сосредотачиваться: вся долина была сплетена из тонких изумрудных нитей, мягких и спокойных, ровно пульсирующих. Никакого хаоса, никакой агрессии — тихая, старая био-аномалия, которая, кажется, просто спала здесь веками.
Я попробовал двинуться.
И полетел!
Не по течению, как раньше, а сам! Куда хотел! Я рванул вверх, к висящим валунам, облетел один, другой, нырнул вниз, к самому туману, пронёсся над вершинами дубов так низко, что, будь у меня тело, ветки хлестали бы по лицу. Развернулся над летящим ручьём и помчался вдоль него, обгоняя течение.
Я летал!
По-настоящему! Как во сне, как в детстве, когда снится, что прыгаешь с крыши, а вместо того, чтобы упасть, взмываешь в небо!
Если бы у меня был рот — я бы, наверное, орал во всё горло от восторга.
От этих невероятных ощущения я на какое-то время забыл, нахрен я вообще тут оказался — и просто летал! Взмывал к бледному небу, падал к туману, кружил между камнями. Огоньки, плывущие по небу, при моём приближении разлетались в стороны, как испуганные рыбки, а потом снова собирались в стайки.
И только когда я поднялся особенно высоко, к самому краю бледно-зелёного неба, я заметил, что там, где долина заканчивалась, воздух выглядит иначе.
Он… дрожал.
И чем ближе я подлетал к краю долины, тем тоньше становились струны.
Изумрудные нити, из которых было сплетено всё вокруг — туман, дубы, камни, летящий ручей — редели, истончались, уходили в стороны, будто ткань, которую распустили по краю. Туман внизу рассеивался, дубы становились ниже, корявее, а потом и вовсе пропали. Последние камни висели в воздухе неподвижно, не поворачиваясь, словно их тут забыли.
А впереди была стена.
Будто сам воздух в какой-то момент просто… заканчивался. Мутная, чуть маслянистая поверхность, похожая на плёнку мыльного пузыря, растянутую от земли до неба, насколько хватало глаз. Она едва заметно дрожала, и по ней пробегали тусклые радужные разводы. А за ней не было ничего — темнота.
Это и есть пелена?..
Дмитрий описывал её как «ледяной ветер над обрывом» — и от неё действительно тянуло холодом. Не таким, как зимой или из холодильника, а каким-то… внутренним. Будто холод шёл не снаружи, а прямо изнутри меня самого.
Я завис перед ней.
«Не лезь сквозь, — всплыл в памяти голос Дмитрия. — Ни в коем случае! Просто посмотри».
Ну, я и не лез — просто смотрел.
А потом… не удержался. Вытянул руку, которой у меня не было, и коснулся этой Пелены.
В тот же миг в меня волной хлынул холод.
И вместе с ним пришло ощущение, которое я узнал мгновенно — то самое, что было под вязом, когда я держал в ладони нексус и меня затягивало внутрь! Бесконечность! Темнота, в которой тонешь, растворяешься, перестаёшь понимать, где ты и есть ли вообще какой-то «ты». Где-то на самом краю сознания мелькнули образы — что-то огромное, медленное, древнее, ворочающееся в этой темноте…
Пустота!
А потом пришло второе ощущение. И его я узнал ещё быстрее.
Падение.
Тот самый рывок, когда под ногами исчезла опора и нас с Дашей и Владом затянуло в раструб стеклянного дерева. Тот же провал желудка, то же чувство, будто тебя протаскивают сквозь игольное ушко. И сладковатый запах жжёного сахара, который я помнил до сих пор.
Это было то же самое! Такой же (или похожий) путь, по которому я прошёл восемь месяцев назад!
Темнота за Пеленой вдруг дрогнула. На долю секунды мне показалось, что где-то в самой её глубине мелькнул рыжий отсвет — тусклый, далёкий, как огонь в окне на другом конце поля…
А потом меня рвануло назад.
Я открыл глаза — свои настоящие глаза. Над головой — откинутая крышка капсулы, сиреневый кристалл, потускневший до едва видимого сияния, и белый потолок лаборатории. Где-то сбоку часто пищал какой-то прибор.
А надо мной нависало тёмное лицо с матово-чёрной маской на нижней половине.
— Андрей? — голос Дмитрия был спокойным, но глаза над маской внимательно, цепко изучали моё лицо, — Андрей, ты меня слышишь? Сколько пальцев?
Он показал мне «фак».
— И вас туда же… — прохрипел я. Во рту было сухо, как в пустыне, — Что… Почему вы меня выдернули?
— Пульс подскочил до ста восьмидесяти. И энцефалограмма пошла так, что у меня монитор чуть не сгорел, — Дмитрий выключил писк прибора и снова посмотрел на меня, — Ты как себя чувствуешь? Что там произошло?
Я прислушался к себе. Голова чуть кружилась, но во всём теле стояла странная, звенящая лёгкость. А в пальцах всё ещё покалывало от того холода. Из носа, кажется, опять текло — я провёл рукой и увидел на пальцах кровь.
Но в остальном…
— Охрененно! — выдохнул я и, не выдержав, рассмеялся.
Дмитрий удивлённо приподнял бровь.
— Охрененно?
— Да! Я… Я летал! По-настоящему! Через пол-Москвы, а потом в аномалию, в Коломенском! А там… — я рывком сел в капсуле, и голова тут же отозвалась болью, но мне было плевать, — Я ВИДЕЛ её! Пелену! На самом краю! Я её видел!
Глаза над маской медленно расширились.
— Видел? — очень тихо спросил Дмитрий.
— И коснулся, — добавил я, — Совсем чуть-чуть. И почувствовал, что за ней. Холод, Пустоту — всё, как вы рассказывали!