Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 33
Четыре чашки — будто хозяева знали, сколько нас будет…
— Ируся! — женщина повернулась, увидела капитана и всплеснула руками, — Ну наконец-то! А мы тебя заждались совсем! Где ж ты так долго пропадала?
— Я… — начала Ира и не договорила.
— Садись, садись, — женщина обняла её за плечи и усадила на табурет у окна, — Голодная небось, с самой школы ничего не ела. Руки-то помыла?
«С самой школы?»
Я посмотрел на Иру — взрослую, тридцатилетнюю, в боевой разгрузке, с повязкой на глазу. А эта женщина говорила с ней, как с девчонкой лет двенадцати.
И отец туда же:
— Ну что, дочь, как в школе? Опять с этой своей Кривцовой поругались?
Ира смотрела на него и молчала — а я вдруг понял, что меня бьёт мелкая дрожь.
Это было неправильно. Всё было неправильно! Эти люди, эта квартира, этот запах блинов… Всё было настолько живым, настолько настоящим, что кожа покрывалась мурашками.
Потому что ничто из этого не могло быть настоящим!
Я снова нырнул в концентрацию — кухня стала прозрачной, и снова — ни одной аномальной нити! Мужчина и женщина, которые выглядели как совершенно обычные люди и в концентрации тоже оставались совершенно обычными!
Как будто они и правда были живыми.
Я выдохнул и вышел из концентрации — голова начала побаливать.
На холодильнике под магнитиками висели какие-то бумажки, рецепт, детский рисунок — кривой домик и три человечка с красными шарфами на шеях. А за стеной в комнате бубнил телевизор:
«…Государственная Дума приняла в первом чтении законопроект об обязательной регистрации лиц, обладающих аномальными способностями. По мнению авторов законопроекта…»
— Регистрация им, — фыркнул отец, усаживаясь за стол напротив Иры, — Скоро на всех нас бирки навесят, как на скотину!
Он подмигнул Ире и подвинул к ней тарелку с блинами.
— Но это ничего! Скоро мы опять соберёмся, кстати — у дяди Серёжи на даче, как в прошлый раз. Ребята спрашивали, придёшь ли. Скучают по тебе!
— Па… — Ира сглотнула, — Пап, я…
Мать подошла сзади, наклонилась над дочерью и мягко, заботливо коснулась пальцами её лица. Рядом с повязкой.
— А глазик-то как? — ласково спросила она, — Не болит больше?
Повязка на лице Иры вспыхнула багровым. Такого цвета я у неё не видел никогда.
Ира отдёрнулась от материнской руки — совсем чуть-чуть, на пару сантиметров. Но этого хватило, чтобы я понял: что-то в этом вопросе было по-настоящему страшным.
А потом взгляд капитана упал на стол — там лежал конверт. Запечатнный белый почтовый конверт, без адреса, без имени — только в том месте, где обычно клеят марку, стоял красный отпечаток человеческой ладони, маленький и аккуратный.
Ира смотрела на этот конверт — и я видел, как кровь медленно отливает от её лица.
— Ир? — негромко позвал Макс. Он стоял в дверях кухни, ссутулившись, чтобы не упираться головой в косяк, и смотрел на всё это с таким выражением, будто готов в любую секунду перекинуться, — Ира, ты как?
— Нормально, — сказала Ира.
Она медленно подвинула к себе тарелку, взяла блин, и повернулась к нам:
— Идите. Я… посижу немного.
— Чего? — Настя вытаращила глаза.
— Ира, это плохая идея, — Макс шагнул к ней через кухню и положил тяжёлую ладонь ей на плечо, — Сама же говорила — держимся вместе. Мы не знаем, что это за хрень, связи нет, приборы молчат. Разделяться сейчас — вообще последнее, что нам нужно!
Услышав это, «отец» Иры впервые посмотрел на нас по-настоящему.
До этого он улыбался, шутил, называл нас «ребятами» — а сейчас просто поднял голову и перевёл взгляд на руку Макса на плече дочери. Его глаза блеснули, и по комнате прокатился холод — не физический, а… Ментальный, что-ли?
Лампочка под потолком налилась красным — всего на мгновение — а потом снова загорелась обычным жёлтым.
«Мать» Иры продолжала спокойно переворачивать блины на сковородке, будто ничего не случилось.
Оборотень медленно убрал руку с плеча капитана.
— Всё в порядке, Макс, — Ира спокойно посмотрела на всех нас, — Я знаю, что делаю. Это просто… Первое впечатление. Я попробую разобраться, что здесь происходит. Тут мне проще будет понять.
Она перевела взгляд на меня.
— А вы осмотрите пару ближайших этажей. Может, найдёте какие-то зацепки по нексусу. Рублёв, держи глаза открытыми. Если тут что-то есть — ты единственный, кто это может увидеть.
— Да хрен там! — Макс упрямо мотнул головой, — Ира, я тебя тут одну не оставлю. Не в этом…
Договорить он не успел.
Мать Иры, всё так же стоя к нам спиной у плиты, перевернула очередной блин — и в тот же миг воздух на кухне сгустился и буквально вытолкнул нас. Настя взвизгнула, я почувствовал, как ноги отрываются от пола, как меня разворачивает спиной вперёд и несёт через коридор. Мимо промелькнули герань на подоконнике, ковёр на стене, вешалка с тремя красными шарфами…
Макс зарычал, попытался зацепиться с хрустом вылезшими из пальцев звериными когтями за дверной косяк — но он лишь затрещал, дерево брызнуло щепками, и удержаться оборотень не смог.
Нас вышвырнуло в подъездный коридор, и мы покатились по линолеуму.
ХЛОП!
Дверь квартиры номер тридцать семь захлопнулась с таким грохотом, что с потолка посыпалась штукатурка.
— Ира! — Макс вскочил первым и бросился к двери, — Ира, твою мать!
Он врезал по ней кулаком — но отскочил от неё. Оборотень зарычал, отступил на шаг и врезался в дверь плечом, со всей своей звериной массой.
Ноль эффекта.
— Пусти! — Настя оттолкнула Макса, вскинула руки, и я увидел, как она сосредоточилась на замке. Металл, это же её стихия, её специализация!
Но замок даже не шелохнулся.
— Он… не металлический, — выдохнула нэко, растерянно уставившись на свои ладони, — Выглядит как металл, а я его не чувствую! Вообще!
Я снова скользнув в концентрацию — дверь как дверь: дерево, дерматин, латунь, петли. Я положил на поверхность ладонь, собираясь, как всегда, погрузить руку внутрь, в саму структуру…
И пальцы упёрлись в поверхность.
— Не выйдет, — прохрипел я.
— И что ты предлагаешь⁈ — сновазарычал Макс, — Бросить её тут⁈
— Ну давай биться головой, тоже вариант! — рявкнул я в ответ, — Посмотри вокруг, блин! Связи нет, приборы ничего не показывают, я ни хрена не вижу! Мы не знаем, что это за аномалия, мы не можем найти нексус, мы даже не можем открыть, сука, дверь! Тут что-то… — я запнулся, подбирая слово, — Что-то неправильное. Нам нужна помощь — Бюро, другие группы, кто угодно, кто сможет это хотя бы засечь!
Макс смотрел на меня долго, тяжело дыша.
— Хорошо, — процедил он сквозь зубы, — Это… Логично. Тогда быстро обратно в лифт! Выходим, вызываем подмогу и возвращаемся за Ирой!
Мы почти бегом вернулись к лифту, я ткнул кнопку «1» так, что чуть не сломал палец.
Двери закрылись. Кабина дёрнулась, поехала вниз, остановилась, двери разъехались.
Ииии… Мы оказались не в том холле — а в длинном и низком вестибюле с окрашенными в зелёный цвет стенами. Вдоль стен торчали деревянные лавки, чуть поодаль виднелась какая-то доска объявлений с пожелтевшими листками.
Почти у самого лифта стояла вахтёрская будка, в которой сидела старуха в платке и вязала. А над ней висел выцветший плакат с красными буквами: «ТРУД ОБЛАГОРАЖИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА!». В углу на тумбочке стоял ламповый радиоприёмник, из которого доносился бодрый, с треском, голос диктора.
Это что, какое-то советское общежитие???
Старуха в будке подняла голову и посмотрела на нас — и ничего не сказала, тут же вернувшись к вязанию.
— Нет… — выдохнула Настя, — Нет-нет-нет, это же первый! Мы же нажали первый!
— Ещё раз, — Макс, не выходя из кабины, ударил кулаком по кнопке «1».
Двери закрылись, мы поехали вниз, двери открылись…
Тот же самый вестибюль.
— Три, — сказал я, — Давай вернёмся на этаж Иры!
Макс нажал «3».
Двери снова закрылись и тут же открылись.
Коридор — но уже широкий, с высокими окнами и паркетом ёлочкой, с массивными двустворчатыми дверями квартир, крашенными белой эмалью. Ни одного номера «37».