Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 21

Под прудом, на траве, лежали люди — парочки на пледах, мамы с колясками, студенты с ноутбуками. Кто-то кормил карпов, бросая хлеб вверх — и рыбы лениво высовывали морды из водяного «зеркала», хватая крошки.

— Небесный пруд, — пояснил Дмитрий, явно наслаждаясь моей отвисшей челюстью, — Не бывал тут раньше?

— Не-а.

— Это стационарная аномалия первого класса. Лет десять уже висит, городская достопримечательность. Говорят, если туда нырнуть, то вынырнешь в Москве-реке у Крымского моста.

— Серьёзно?

— Вполне, но проверять не советую. Последний блогер, который пробовал, действительно всплыл у Крымского — но уже без штанов. И потом месяц не мог ни одни брюки надеть — они с него просто слетали. Сидел дома и стримил, пока кто-то не содрал с него невидимую аномальную пиявку воздуха.

Я рассмеялся и машинально скользнул в концентрацию.

Пруд тут же вспыхнул струнами — голубыми, жидкими, переплетёнными с белёсыми нитями воздуха. Ровный, спокойный, мягко пульсирующий узор — по-настоящему красиво!

И совсем не похоже на ту чёрно-золотую мясорубку, что творилась в Хамовниках.

— Мороженое будешь? — Дмитрий кивнул на ларёк у входа в сквер.

— А вы?

— Я по привычке беру, — он пожал плечами, — Сам не ем вообще, но держать в руке приятно. Холодное к холодному, знаешь ли.

— Юморок у вас, конечно…

Через пару минут мы сидели на скамейке под самым краем пруда. Я ел пломбир в вафельном стаканчике, а Дмитрий держал свой эскимо, так и не сняв обёртку, и задумчиво смотрел, как над нами проплывает толстый карп.

— Ладно, не буду ходить вокруг да около, Рублёв. Я тебя не мороженым угостить позвал, сам понимаешь.

— Я догадался.

Глаза над маской чуть сощурились:

— Хочу предложить тебе сотрудничество.

— Какого рода?

— Исследовательского, — Дмитрий повертел в пальцах нераспечатанное эскимо, — Видишь ли, Андрей… После твоей первой аттестации я понял, что ты тот самый человек, которого я давно искал.

— В каком смысле?

— Ты уникален. Не просто чувствуешь аномалии, а видишь их структуры — глубже, чем любой прибор. И я полагаю, что твои способности могут работать не только в реальном мире.

— Ну да, в аномалиях я тоже всё вижу, — пожал я плечами, — Даже если там пространство с ума сходит. В Хамовниках вон дома пропали, а я их всё равно видел.

— Я не про аномалии, — Дмитрий покачал головой и повернулся ко мне, — А про мир снов.

Над нами проплыл карп, капля сорвалась с края пруда и улетела в небо.

— Чего? — очень красноречиво переспросил я.

— Мир снов, Андрей. Пространство, куда уходит сознание спящего человека. Особенно — спящего резонанта. Я надеюсь использовать тебя там — твоё зрение, точнее.

Я куснул пломбир и посмотрел на некроса.

Мир снов? Он что, серьёзно? Зачем я ему там? Насколько это безопасно? Что будет, если там что-то пойдёт не так? И вообще, какого хрена некрос из Бюро приглашает практиканта ковыряться в чужих снах?

Но вслух я спросил только одно:

— А что вы там ищете?

Дмитрий ответил не сразу — какое-то время он наблюдал за прудом над нашими головами.

— Мой отец был учёным, — наконец произнёс некрос, — Олег Дмитриевич, воронежский мальчишка, который в девяностые как-то умудрился пролезть в аспирантуру, а в двухтысячном, когда всё это началось, — он чуть повёл рукой, — Оказался в нужное время в нужном месте. Он был одним из первых, кто начал изучать пространственные аномалии всерьёз.

— В Бюро?

— Тогда ещё не было Бюро. Были какие-то межведомственные комиссии, военные, РАН, кто во что горазд, — Дмитрий хмыкнул, — Отец мотался по всему миру — Сибирь, Южная Америка, Индия, Африка. С мамой, кстати, он в Нигерии и познакомился. Она у него переводчицей в экспедиции была. А потом вот, — он ткнул себя в грудь, — Я получился.

Я слушал молча.

— Так вот, у отца была теория, — продолжил Дмитрий, — Над которой смеялись все. В РАН его называли фантазёром, в комиссиях — чудаком. Официальная наука, ты знаешь, считает пространственные аномалии «карманными измерениями». Маленькие изолированные кусочки пространства, которые перенимают черты нашего мира.

— Знаю, — произнёс я почему-то хрипло, — В учебниках так и пишут.

— В учебниках — да, — кивнул Дмитрий, — А вот отец считал иначе. Он предполагал, что аномалии — это не карманы, а коридоры. Промежуточные куски между двумя мирами. Кротовые норы, если тебе известен этот термин, через которые можно попасть туда, куда ещё никто никогда не попадал.

Мне показалось, что над сквером вдруг стало очень тихо.

Девочки на пледе продолжали болтать о каком-то Диме с третьего курса. Мама на соседней аллее качала коляску. Карп над головой раскрыл рот, ловя очередную крошку хлеба. А у меня в ушах звенело, и я сидел и чувствовал, как по спине медленно ползёт холодный пот.

Кротовые норы, коридоры между мирами…

Перед глазами пронеслись образы — раструб в стеклянном дереве, падение, пустыня, раздутое солнце и второе светило, парящие острова, паукообразные твари, Даша и Влад…

Дмитрий был чертовски прав… И его отец был прав — абсолютно, на сто процентов прав!

И я — единственный, кто знал это наверняка.

Так, не дёргайся, Андрей, не дёргайся! Некрос не может этого знать — никто не знает! Ни на одном допросе я не сказал ни слова. Он просто… рассказывает теорию своего отца.

Просто теорию.

— И как он это… обосновывал? — спокойно спросил я.

— О, тут начинается самое интересное, — в его голосе мелькнуло что-то похожее на азарт, — Отец считал, что пространственные аномалии существуют не в нашем мире. И не в каком-то другом. А в чём-то, что лежит между мирами. Он называл это Пустотой.

— Пустотой?

— С большой буквы, — кивнул Дмитрий, — Не вакуум, не космос, а… Что-то вроде промежуточного слоя. Пространства с другой физикой, где наши законы не работают. И аномалии висят в этой Пустоте, как пузыри в воде. Каждая окружена чем-то вроде плёнки, которая отделяет её от Пустоты и не даёт той просочиться внутрь.

Он поднял руку и сложил пальцы в кольцо, будто держал невидимый шарик.

— Вот здесь, внутри плёнки — аномалия. Её пространство, её законы, её твари. А снаружи — Пустота. С одной стороны пузырь касается нашего мира, через стационарный проход, через границу. И отец считал, что с другой стороны он тоже чего-то касается.

— Другого мира? — тихо спросил я.

— Другого мира, — согласился Дмитрий, — И самое главное — он считал, что эти плёнки кто-то — или что-то — питает. И не даёт им лопнуть.

Он помолчал, давая мне догадаться самому.

— Нексусы?

— Нексусы, — кивнул некрос, и глаза над маской чуть сощурились, — Ядро аномалии, которое мы всё время уничтожаем, чтобы её закрыть, и чутка прокачаться. Отец считал, что нексус — это не просто батарейка. Это… сердце пузыря. Узел, на котором держится вся оболочка. И если его уничтожить — пузырь лопается, аномалия исчезает.

Я вдруг подумал, что аномалия в Хамовниках никуда не исчезла после извлечения целых трёх нексусов! Сколько же их там ещё осталось?..

— А если нексус не уничтожать?

— А вот это, Андрей, правильный вопрос. Полагаю, что его можно… «перепрограммировать». Перенастроить узел так, чтобы плёнка не лопнула, а… открылась — тамм, где нужно.

Он медленно развёл пальцы, будто прорывая невидимую оболочку.

— Тогда, по теории отца, можно пробить плёнку и оказаться в другом мире.

Тишина.

Я сидел и смотрел на некроса, обдумывая услышанное.

Перепрограммировать нексус? Перенастроить узел? Есть ли тут связь со струнами, которые я вижу? Которые умею рвать, связывать, перенаправлять…

«Перенаправление»!

Да ну нафиг. Не может быть. Это же…

Дмитрий смотрел на меня с явным интересом. Потом его глаза над маской сощурились ещё сильнее, так, что даже без видимых губ стало понятно: он ухмыляется.

— Да-да, — иронично протянул он, — Не смотри на меня так, будто я тебе только что признался, что ворую младенцев. Ты всё правильно понял, Рублёв.