Повелитель Хаоса 2 (СИ), стр. 17
— Мррф.
«ЕСТЬ ХАЧУ»
— Кто бы сомневался…
Перевод, значит… Охренеть, просто охренеть… Я могу понимать аномалии! Ну, по крайней мере, разумные, которые вообще способны что-то «говорить», пусть даже фырканьем.
Офигеть.
Нет, правда — офигеть!
А ведь Зверева упоминала что-то такое, в тот день, когда меня выпустили… Как она тогда выразилась — «сможешь быть переводчиком для аномальных существ, например»? Ну вот, получите-распишитесь. Пророчица, блин.
Интересно, это я теперь вообще с любой аномалией могу договориться?
Не, вряд ли… Наверняка это работает только с аномалиями-существами. О чём разговаривать с микроволновкой той же? Хотя… Надо будет проверить, однозначно!
— Так, ладно, надо разобраться с оставшимся левел-апом…
Я перевёл взгляд на третью руну, у локтя.
Нити дрогнули, перестроились: «Сдвиг».
И всё — никаких образов, никакого понимания.
— Странно…
Я коснулся руны пальцем — ничего. Надавил посильнее — так же безрезультатно. Попробовал сосредоточиться на ней в концентрации, «потянуть» за её нити, как тянул за струны аномалий. Натянулись-то они послушно, но тут же скользнули обратно.
— Ладно, зайдём с другой стороны.
Я поднял с земли небольшой камешек, положил на ладонь, уставился на него и подумал: «Сдвиг!».
Нифига.
Подумал ещё раз, громче — если так вообще можно сказать о мыслях.
Камешек лежал на месте.
Я попробовал «сдвинуть» его взглядом. Попробовал представить, что он перемещается. Попробовал зажать в кулаке и разжать, надеясь, что он куда-нибудь денется.
Сероватая хреновина упорно лежала на ладони, а руна у локтя едва ощутимо кольнула, как от слабого разряда статики — и затихла.
— Да ну тебя, — вздохнул я и выкинул камешек в кусты.
Фырк проводил его взглядом.
— Фырк.
«НЕ ПАЛУЧИЛАСЬ»
— Спасибо, кэп, — буркнул я, — Сам вижу.
Ладно, ничего страшного. Два из трёх — тоже неплохой результат. А с третьей руной разберусь позже. Почитаю что-нибудь, поищу. Может, это вообще что-то, что откроется потом, когда подрасту?
Кстати, о «подрасту»…
Я прислушался к себе, и вдруг понял, что внутри было… просторнее. Странное ощущение — будто кто-то раздвинул стенки комнаты, в которой я жил всю жизнь, и теперь в ней стало больше воздуха. Резерв энергоманипуляций? Потолок класса? Учебники называли это по-разному, но смысл был один.
Подспудно я понимал, что всё-таки взял второй класс! Узнаю точно на следующей проверке, и пока лучше даже не загадывать, но ощущения были именно такими — что я стал сильнее!
Встав, я охнул, и ухватился за ствол вяза. Ноги затекли и подкашивались, голова слегка кружилась, а во рту был привкус крови. Интересно, сколько я тут просидел? Солнце уже явно перевалило за полдень — так что даже больше, чем пару часов…
Я ещё раз посмотрел на руку и увидел, что руны стремительно бледнели — медленно уходили под кожу, становились всё тоньше, всё прозрачнее. Минута — и от них остались только едва заметные светлые линии, как старые зажившие царапины. Если не знать, что там что-то есть — и не заметишь.
А вот в концентрации они вспыхивали, как и прежде, чёрно-золотым.
Ну хоть так, без лишнего пафоса. А то что-то пока не хочется всем подряд объяснять, откуда у меня на руке гламурные иероглифы…
Я подхватил рюкзак с пустым кейсом и полез наверх, из оврага, через ту же крапиву. Фырк трусил следом.
— Мряф, — донеслось сзади.
Я обернулся.
«ЕСТЬ ХАЧУ. ОЧЕНЬ»
— Да понял я, понял! — рассмеялся я, — По дороге зайдём в магаз, куплю тебе колбасы. Проглот…
— Мрррфрк!
Надпись на этот раз получилась такой корявой, что я её не разобрал. Но, судя по тому, как рыжий припустил вперёд, это было что-то очень одобрительное.
Артём Соколов. Загородное поместье Соколовых, Московская область,
городской округ Мытищи, деревня Ульянково.
Кабинет отца Артём с детства не особо любил.
Не за что-то конкретное — по совокупности причин, скорее. Высокие потолки с лепниной, тёмное дерево панелей, тяжёлые бархатные шторы, которые никогда не открывались до конца, отчего даже в самый солнечный день здесь стоял полумрак. Запах кожи, дорогого табака и алкоголя.
На стенах — фотографии. Отец с министрами, отец с генералами, отец с каким-то иностранным президентом, имени которого Артём даже не знал. Отец на открытии нового корпуса «Пересвета». Отец, отец, отец!
И ни одной фотографии Артёма.
В углу, под стеклянным колпаком на подставке из чёрного мрамора, лежал нексус. Огромный, с кулак, тускло-багровый — и давно мёртвый. Это был первый нексус, который отец когда-то добыл, ещё в те времена, когда «Пересвет» был маленькой охранной конторой на задворках Москвы.
Трофей — и напоминание о том, с чего всё начиналось.
Сам Валерий Геннадьевич Соколов — худой, широкоплечий мужчина за пятьдесят с короткой стрижкой чёрных с проседью волос, аккуратно подстриженной бородой и мощными бровями — сидел за массивным письменным столом и читал что-то на планшете. И читал он медленно, не торопясь — будто сына, который вот уже десять минут стоял перед ним навытяжку, в комнате вообще не было.
Артём ждал — он знал эту игру с пяти лет.
Отец никогда не начинал разговор первым, если собирался отчитывать. Он заставлял ждать — минуту, пять, десять, двадцать — в зависимости от тяжести проступка. Делал это Валерий Геннадьевич для того, чтобы провинившийся начал нервничать, переминаться с ноги на ногу и прокручивать в голове всё, что натворил.
Артём давно этому научился.
Наконец отец отложил планшет и снял очки, аккуратно сложил их и положил их рядом, и только тогда поднял глаза на сына.
Глаза у Валерия Геннадьевича были серыми. Обычными, человеческими, без единой искры жёлтого. Во многочисленной семье Соколовых он был единственным мужчиной, у кого не получилось приобрести резонанс. Он едва не погиб, пытаясь, но так и не обрёл дара — в отличие от отца и двух братьев.
И тем внушительнее казалась его фигура, способная даже без резонанса построить огромную корпорацию и держать за яйца изрядную часть столичных воротил.
— Сядь, — сказал отец.
Артём сел в кресло напротив.
— Я прочитал тот рапорт, — произнёс Валерий Геннадьевич. Голос у него был ровный и негромкий. Он вообще старался никогда его не повышать — ему это было не нужно, — И твою объяснительную. А также показания Кочетова, Гусева и Мелехова.
Он сделал паузу.
— Знаешь, что меня во всём этом удивило больше всего?
— Нет, отец.
— Скорость, с которой ты умудрился превратить успешную операцию в скандал. Два нексуса, Артём — ты вынес из аномалии два нексуса — то, о чём сейчас должна была говорить вся Москва. А вместо этого теперь все наперебой рассказывают о том, как сын Соколова избил практиканта, требовал его обыскать, а потом оказалось, что он просто «сорвался».
Артём сжал челюсти.
— Отец, я…
— Я не закончил.
Артём замолчал.
— Детдомовец, — продолжил Валерий Геннадьевич, и в этом слове не было ни злости, ни презрения, только констатация, — Сирота без роду и племени, практикант первого класса, которого Бюро держит на поводке, как какую-то собачонку — пишет рапорт на моего сына. При всех. И почему-то его поддерживают два капитана и подполковник Бюро. Ты понимаешь, как это выглядит?
— Понимаю.
— А я полагаю, что не понимаешь. Если бы понимал — не допустил бы… Такого.
Отец откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе.
— Мне всё равно, как ты относишься к этому мальчишке, Артём. Можешь его ненавидеть, можешь презирать — это твоё дело. Но ты дал волю эмоциям, поторопился и оказался в центре внимания. Я знаю, что тебе это нравится — но внимание не всегда нужно. Ты потерял контроль над ситуацией, и позволил какому-то оборванцу выставить тебя дураком — вот что непростительно.