Связанные, стр. 3

– И вот почему. – Грейс, которая просматривала все бесплатные журналы, что подкидывали ей на крыльцо, и ни за что не смогла бы отличить настоящую новость от хвалебной рекламной статейки, однажды взглянула на меня из-под антикварного зеленого абажура и показала мне заметку, которую читала. – Ты знала, что люди с гипоактивной амигдалой более беспечны? А функция амигдалы передается по наследству.

– Не знала.

– Думаю, твоя проблема именно в этом.

– А может, мне плевать на мораль, потому что я слишком бедная?

– Нет, дело в твоем мозге. Он предрасположен к мелкому криминалу!

– С каких пор ты нейробиолог? – спросила я. – Давай, Грейс, объясни, что такое амигдала.

Она достала руку из кармана заляпанного краской фартука и отмахнулась от меня. Я сдержала смешок.

В доме Грейс я всегда была гостьей, хотя свободно распоряжалась содержимым ее холодильника и оставалась сколько хотела. На втором курсе я отказалась от общежития и стала ездить в Университет Теннесси из ее дома.

– Тебя никто не приглашал, – ежедневно напоминала мне она. – Я люблю жить одна. И если бы хотела, чтобы под ногами путалась малышня, нарожала бы своих!

– Общежитие стоит очень дорого; спасибо, что помогаешь экономить, – невозмутимо отвечала я.

Мы обе знали, что ей все труднее самой справляться по дому. Она часто забывала есть и пропускала прием лекарств. А где та книга о печатных формах, которую она читала? Нет, не может быть, чтобы она выбросила ее много лет назад, я что, считаю ее идиоткой? Ну и молодежь пошла. Грейс была непростым человеком и даже, пожалуй, неприятным, но она открыла передо мной дверь своего дома (буквально) и протянула неласковые худые руки (метафорически) навстречу проблемному нелюбимому ребенку, а теперь этот ребенок был не против остаться и заботиться о ней. Она умерла во сне, когда я училась на четвертом курсе, – это случилось в октябре, и накануне вечером она в ясном уме обсуждала со мной костный клей, которым ремесленники во Франции девятнадцатого века склеивали переплетный картон. После ее смерти у меня не возникло ощущения, что я избавилась от обузы.

Я ощутила только пустоту и глубокую неприкаянность.

Мне исполнился двадцать один год, от окончания колледжа меня отделяло всего несколько зачетов, и я вела вполне законопослушную жизнь. Не считая нескольких знакомых по интересам и геймеров, целыми днями рубившихся в HALO, которых я иногда приводила домой, я была очень одинока. Заглядывая в себя, я видела лишь отсутствие цели и мотивации планировать будущее, которое, как доказывал весь мой прошлый опыт, могло обернуться любой катастрофой, несмотря на все мои попытки наладить свою жизнь. В этом море бесцельности и одиночества лишь одна вещь стояла особняком – искренний интерес к истории искусства.

И я подала заявку в Рокхейвен.

Меня приняли.

Я стала думать, ехать или нет.

Таким, как я, в аспирантуре было не место, и никакие брошюры и инициативы для студентов из групп риска не могли убедить меня в обратном. Однако, напомнила я себе, притворство было у меня в крови. Если кто и мог преодолеть синдром самозванца, так это реальный самозванец. И вот я переехала в Вермонт и научилась жить с закатами в четыре часа дня и лютыми зимами, за которыми следовала бесконечная грязная весна; с жуткими ценами на жилье и постоянными благотворительными лотереями, которые, похоже, являлись здесь, в Новой Англии, каким-то ритуалом посвящения, о чем я не преминула сообщить Роксанне.

Университет Рокхейвена был престижным заведением с длинной историей академических достижений, и, как мне ни хотелось ненавидеть его пижонскую элитарность, кампус меня очаровал: прежде я видела такое только в кино.

– Восемьдесят процентов аспирантов, которым ты будешь ассистировать, – несносные ублюдки, – поделился наблюдением приятель со второго курса в середине первого семестра. Мы сидели на скамейке во внутреннем дворике. – Тебе приходилось общаться с богатыми? – спросил он.

Едва ли под «общаться» он имел в виду «разводить их на деньги», поэтому я ответила:

– Не особо.

– Полюбуйся.

Нас окружали богатые наследники в куртках «Барбур»: они не спеша потягивали дорогущий латте на кокосовом и опаздывали на занятия уже на двадцать минут. Не отрываясь от экранов, они толкали тяжелые двери и исчезали в сияющих мраморных коридорах.

– А что с ними? – спросила я.

– Ведут себя так, будто весь мир им принадлежит.

Он был прав: многие аспиранты Рокхейвена были детишками с трастовыми фондами и, кажется, считали здешних профессоров своими няньками, которых их папочки самолично отобрали, чтобы те изредка стимулировали их интерес, но в целом не слишком надоедали. Они любили рассказывать о каникулах, проведенных на семейной вилле на Сент-Барте; периодически у них случались вспышки увлечения искусством, но вскоре они перегорали, поспешно записывались на магистерские программы и после окончания получали гарантированную – и чаще всего скучную и бессмысленную – работу в финансовой корпорации. Но такими были не все. Каждый семестр я встречала одного-двух ребят, напоминавших мне меня: плохо одетых, чувствующих себя здесь не в своей тарелке, замкнутых. Я специально их высматривала и, когда мне удавалось их найти, чувствовала, что мое пребывание здесь не совсем бессмысленно. Вынужденное соседство с избалованными барчуками было моей платой за возможность сидеть в уютных библиотеках со стеллажами из красного дерева или греться у камина в обеденном зале с потолками, как в соборе.

Первые несколько семестров меня бросало в крайности: я то романтизировала свою новую университетскую жизнь, то скептически закатывала глаза. Готическая колокольня поражала воображение, но я отказывалась верить, что во время выпускных экзаменов в ней бродит призрак студента, так и не дописавшего диссертацию. Каменные мемориальные доски на каждом углу казались немного чересчур, а твидовые пиджаки раздражали бы меньше, если бы среди них то и дело не мелькали флисовые кофты. В целом, думая о тех годах, я с наибольшим трепетом вспоминаю сонные туманные утра и кожаные кресла, мягко скользящие по персидским коврам цвета ржавчины, булыжные мостовые, блестящие от дождя в свете вечерних фонарей, запах опавших листьев и чернил для перьевой ручки в кабинете моего научного руководителя, куда я приходила раз в неделю.

Когда я выбрала своей специализацией историю искусства, в моей группе было семь человек, но за следующие пару лет все ушли: устроились на работу в школы и музеи, уехали жить обратно к родителям или попросту отказались тратить время на получение ученой степени, которая к моменту окончания аспирантуры стоила бы меньше бумаги, на которой напечатан диплом.

На третий год я осталась одна. Тут уж даже такая одиночка, как я, невольно заскучает, и именно поэтому антикварная лавка Макманаманов стала для меня если не домом – до этого было еще далеко, – то чем-то очень похожим.

Все время, что я работала в лавке, Мортимер донимал меня своим присутствием. Типичный представитель породы богатеньких сынков, не добившихся ничего, хотя у них было все, он все же заслужил мое уважение по одной причине: когда его отец решил продать антикварный бизнес, Мортимер уговорил его передать ему управление лавкой, сославшись на «семейное наследие». «Кому? Тебе?» – ответил его папаша (используя чуть более нецензурные выражения) и бесцеремонно расхохотался, после чего Мортимер поклялся доказать ему, на что он годен.

Такая мотивация была мне понятна; ее я уважала. Что я никак не могла уважать, так это его полное невежество в антикварном деле. Впрочем, я научилась смотреть на это сквозь пальцы, потому что, помимо Мортимера, в лавке Макманаманов обитало несколько весьма эксцентричных и замечательных персонажей, и я была в восторге оттого, что ему удалось собрать вокруг себя такую невероятную компанию.

Одним из них был Сайрус, лысеющий малый средних лет, умевший определять подлинность монет. От него постоянно пахло мазью от ревматизма, и он рассказывал о войнах, завершившихся пятьсот лет назад, так, как будто лично в них сражался. Угрюмая и грубоватая реставраторша Люсиль на всех смотрела волком, но в перерывах сидела в подсобке, листала ролики про спасение собак и пускала слезу. Элиас, студент местного бесплатного колледжа, больше похожий на участника родео, чем на продавца антикварного магазина, работал по выходным и сидел за прилавком, склонившись над учебниками.