Связанные, стр. 4
Я приходила два-три раза в неделю в свободное от занятий время и оценивала книги. К моему приходу всегда заваривали горячий чай – улун в керамической чашке с рельефными листиками плюща и маленькими красными грибочками. Я присвоила ее еще в первую неделю. Чай заваривала Ванда, управляющая. Она начала работать в лавке до рождения Мортимера и знала каждый ее уголок, все места, где упрямо разрасталась паутина, и все непроданные пепельницы. Она приветствовала меня с открытой и непринужденной теплотой, какую я не привыкла видеть в свой адрес; широко улыбалась, отчего ее пухлое лицо казалось еще круглее, обеспокоенно спрашивала, не холодно ли мне в куртке и не промокает ли та, и неизменно добавляла: «Веро, ты голодная?»
Грейс была мне опорой и по-своему меня любила, но ласка и материнские нежности были ей чужды. Ванда же таскала на работу пластиковые контейнеры с маффинами на случай, если я не позавтракала, растирала мне спину, когда та начинала болеть оттого, что я вечно сидела согнувшись над старинными документами, и напоминала мне оставлять кран открытым зимой, когда ударяли морозы. Весной, в первый год учебы в аспирантуре, она единственная вспомнила, что у меня день рождения, и подарила мне лупу с выгравированными на ней моими инициалами.
Поначалу мне было неловко, но постепенно я научилась обнимать ее в ответ. Я рассказывала ей про занятия, а она мне – про свой садик, а потом я уходила в подсобку. Там, стоя на скрипучем, пятнистом от солнца полу, я пыталась определить возраст инкунабул [1], понять, изготовлен ли переплет из повторно использованной кожи и соответствует ли плотность бумаги заявленному периоду. Всему этому меня научила Грейс за долгие годы. Иногда просыпался Козимо – так звали жившего в лавке кота породы сфинкс; он смотрел на меня, медленно моргал и принимал более удобное положение. Но больше всего мне нравились дни, когда в лавку врывалась Роксанна в винтажных мини-платьях и облаке коричного лосьона: она занималась оценкой ювелирных украшений.
– Макманаманы хорошо платят, а работа непыльная, – объяснила она, уговаривая дочь раскрыть ротик, чтобы в него влетел самолетик с брокколи. – Я не собираюсь отказываться от легких денег из-за того, что сходила на пару свиданий с Мортимером и наслушалась от него дерьма.
– Скорее на шесть-семь свиданий.
– Ну все. Я тебя выселю. Надеюсь, ты сможешь построить себе шалаш.
Роксанна понравилась мне с первой же встречи, когда она открыла дверь своей квартиры и выпалила:
– Ох ты ж блин. Это краска или свои волосы такие?
– Нет. Да. Это…
– Синдром Марии Антуанетты!
Я склонила голову набок, качнув серебристым хвостом:
– Откуда вы знаете?
– Цвет неоднородный, значит, волосы натуральные, и ты совсем юная, значит… – Она приблизилась и улыбнулась. – Так что это было?
– В смысле?
– Травматичное событие, после которого ты поседела.
Когда мы сблизились, я рассказала ей правду: когда мне было пять лет, один из бывших парней моей матери, опытный фальсификатор кредиток, имевший некие проблемы с восприятием реальности, убедил себя, что я его дочь. Он украл меня из-под носа у отца, и мы двенадцать часов ехали по трассе прочь из штата. Поездка запомнилась мне смешанными чувствами: паникой и счастьем от поедания сладкого фруктового льда. Травматичное событие произошло, когда его нашли: за нами погнались полицейские, машина перевернулась, я повисла на ремне безопасности, а «Эм-энд-Эмс» с арахисом рассыпался по крыше. Я не поседела в одночасье, но с тех пор у меня стали расти седые волосы, а в старших классах мне надоело их красить.
– Автокатастрофа, – беззаботно призналась я Роксанне. – Не волнуйтесь, никто не умер.
– Круто. Моей дочери три года, она будет в восторге. И точно попросит потрогать шарики у тебя на переносице [2].
После развода Роксанна некоторое время вставала на ноги, но к концу первого года моего обучения в аспирантуре снова вернулась к своей гиперпродуктивной карьере и много разъезжала по Новой Англии, консультируя галереи и аукционные дома. Летом между первым и вторым годами она перестала нуждаться в деньгах, и я съехала из своей комнаты, сняв небольшую отдельную квартиру рядом с кампусом. Роксанна и Рори стояли на крылечке и махали мне на прощание.
– Не забывай писать! И даже если забудешь, я позвоню, когда нужно будет присмотреть за Рори.
На третьем году мы по-прежнему много тусовались вместе: обычно собирались у одной из нас и смотрели «Антикварное дорожное путешествие» [3] или жаловались на никчемность Мортимера. Раз или два в месяц Роксанна даже позволяла мне припомнить ей ее «самую постыдную оплошность», как она называла их с Мортимером короткий роман.
– Надо отдать ему должное, – сказала я, – он, кажется, уже забыл о ваших… э-э-э… романтических отношениях.
– Ему легко забыть, ведь это не ему пришлось опускать планку ниже некуда.
– Не вини себя. У тебя были отягчающие обстоятельства.
– Я буду винить тебя, ведь это случилось в твою смену. И вариантов лучше, кстати, с тех пор так и не нашлось. Все хорошие мужчины заняты. А двадцатилетние парни такие же болваны? – спросила она.
– Не знаю.
– Но ты же с кем-то встречаешься, бывает?
Бывало. Но я умела выбирать и нарочно останавливала взгляд на хитрых манипуляторах, подозрительно уверенных в себе. Я знала, что такие мужчины точно не задержатся и не станут задерживать меня, не разочаруют, потому что как может разочаровать тот, от кого ничего не ждешь? Я встречалась лишь с теми, кто был мне безразличен.
– Если я встречу кого-нибудь, кто покажется мне достойным вас с Рори, я обязательно вас познакомлю. Кстати, я не рассказывала тебе о своем друге Морти… ой!
Так все и случилось: первые три года аспирантуры прошли монотонно и бессобытийно, работа в лавке Макманаманов приносила радость, а морозные новоанглийские зимы так и не смогли меня доконать, хотя очень старались.
А потом в один прекрасный день в конце лета появился листок, и все изменилось.
2
– Надеюсь, это то, что я думаю, – сказал Мортимер, как только я переступила порог. Он был так взволнован, что я опешила.
Обычно редкие книги его не волновали. Разве что самые известные. Его больше интересовали пистолеты, что, впрочем, было неудивительно. Старые ружья, винтовки – увидев их, он радовался как ребенок. Он любил мушкеты, которые надо было перезаряжать целых десять минут после одного использования, – те самые, о которых отцы-основатели говорили во второй поправке [4].
А тут он ерзал, как горностай, из-за какой-то книги.
– Что происходит?
Он указал на лежавший на столе листок бумаги. Я обошла растянувшегося на полу Козимо, пригляделась и ахнула.
– Неужели это… Не может быть.
– Может.
По спине пробежал холодок. Хотя в лавке Макманаманов все называли меня «непревзойденным книжным экспертом», я себя таковой не считала. Я провалилась в изучение редких книг как Алиса в кроличью нору – совершенно случайно. Я восхищалась мастерством книгоделов, но не стала бы прыгать до потолка, наткнувшись на первое или коллекционное издание.
Однако сейчас я готова была подпрыгнуть до потолка.
– Откуда у тебя листок из Библии Гутенберга?
– С распродажи имущества – для этого я и поперся в Черт-Знает-Кудабург в Южной Дакоте. Покойный был коллекционером, но сыновья хотели скорее избавиться от его вещей. Лист достался мне за бесценок.
Я таращилась на стол. Во рту пересохло. До Библии Гутенберга книги переписывали от руки; этим занимались монахи, и изготовление одной книги занимало очень много времени. В пятнадцатом веке Гутенберг изобрел передвижной печатный станок. Несколько напечатанных им Библий сохранились до сих пор, но в наши дни их чаще всего продавали на престижных аукционах отдельными листами с двусторонней печатью.