Связанные, стр. 2

– Думать можно что угодно. – Тон Мортимера, как обычно, был притворно-дружелюбным, но глаза враждебно прищурились. – Например, что Земля плоская, а облака – это зефир. Но это не значит, что это правда.

– Не значит.

Я пожалела, что не живу в параллельной реальности, где можно было бы просто выйти на балкон и спокойно съесть горячий бутерброд с сыром, забыв об этом разговоре. Но разве это не сделало бы меня беспечной эгоисткой? Я не могла промолчать, ведь Мортимер планировал продать эту книгу за сто тысяч. В лучшем случае пострадает его репутация, в худшем – его посадят.

Доброта порой жестока.

– Не значит, – повторила я, – но, с твоего позволения… – Я приблизилась, взяла книгу и открыла ее, не обращая внимания на сердитое лицо Мортимера. – Видишь, как приклеены форзацы? Конечно, нельзя сказать наверняка… – конечно, можно сказать наверняка, – но такую технику склейки не использовали в конце девятнадцатого века. Ровная прошивка, бумага… В Викторианскую эпоху применялась другая технология варки целлюлозы. И обрати внимание, как четко пропечатаны буквы, и еще… В общем, – я убрала книгу в портфель, и мне даже стало немного жаль Мортимера, – все, что я перечислила, подтверждает, что это подделка.

– Чего? Да откуда ты вообще знаешь, какие технологии варки целлюлозы применялись в Викторианскую эпоху! – У Мортимера вырвался нервный смешок.

– Веро – специалист по истории искусства, она учится в аспирантуре, – ответила Роксанна, возмутившись вместо меня. – Ее бабушка была реставратором. Но, Веро, ты не говорила, что она реставрировала книги.

Грейс скорее бы сжевала мастихин, чем позволила назвать себя чьей-то бабушкой, но я не привыкла обсуждать свое прошлое с посторонними и не знала, как еще объяснить роль, которую она сыграла в моей жизни. Аспирантура стала очередным поворотом моего извилистого пути: я переехала в новый город, завела друзей, влилась в местное сообщество и все такое прочее. Я пробовала сближаться с людьми, но все же чувствовала, что не стоит рассказывать им все.

– На самом деле она почти только книгами и занималась. Это самое востребованное в реставрации.

Мортимер посмотрел на меня так, будто видел впервые; как будто все это время я была невидимкой, а тут вдруг возникла из воздуха посреди гостиной. Сначала его взгляд упал на мой прямой пробор; затем он окинул с головы до ног мою долговязую фигуру и наконец опустился к моим босым стопам. Они с Роксанной были старше меня меньше чем на десять лет, но он смотрел на меня как на оборванца-карапуза, просившего каши.

– Тебя зовут Веро, да? – угрюмо спросил он.

– Да. – Вообще-то он знал, как меня зовут; мы, бывало, даже обменивались дежурными любезностями, пока я разогревала суп в микроволновке или резала салат. Но я прекрасно понимала, как люди, подобные Мортимеру, смотрят на мир, как и то, что они крайне редко замечают женщин, с которыми не хотят переспать. А я совершенно точно была не в его вкусе: выше его почти на голову, серебристые седые волосы, не слишком ровные зубы, пирсинг везде, где только можно, и гардероб, состоящий в основном из мешковатых бесформенных вещей. Я давно смирилась, что большинство мужчин, глядя на меня, испытывают оторопь, страх или равнодушие.

Мортимер оказался таким же, как большинство.

– А как ты смогла определить, ровная или неровная прошивка, стоя в другом конце комнаты? – спросил он.

«Потому что это настолько плохая подделка, что ее за километр видно», – подумала я, но вслух произнесла:

– У меня хорошее зрение.

– Неужели? И это твоя специальность? Изучаешь редкие книги?

– Не совсем. Я специализируюсь на рукописях позднего Средневековья.

– Хочешь стать профессором?

– Я…

– Вот видишь, в этом твоя проблема. Ты… – он ткнул в меня пальцем, – один раз сходила на занятие по теме, лишь косвенно связанной с твоим основным предметом, и считаешь себя лучше эксперта-букиниста, с которым моя семья сотрудничает уже пять лет! – Он замолчал, видимо рассчитывая, что я рассержусь и стану с ним спорить. Увидев, что мне нет дела до его истерики, он торжествующе улыбнулся и пробормотал: – Ох уж эти аспирантки. Все одинаковые.

Роксанна фыркнула и заметила, что она тоже была аспиранткой и защитила диссертацию по материаловедению, назвала его грубияном и сказала что-то еще, чего я уже не слышала, потому что вышла из комнаты. Я пошла есть свой вкуснейший горячий бутерброд с сыром на балконе, подставив лицо прохладному ветерку, что гуляет в Новой Англии ранней осенью, и накормила крошками храбрую парочку кардиналов, которые, как известно, образуют пары на всю жизнь. Я забыла об этом разговоре и вспомнила о нем лишь через два дня, когда вышла с семинара по педагогике и увидела Мортимера: тот стоял на позднем утреннем солнце и раскачивался, перекатываясь с пятки на носок. Он вглядывался в лица моих однокурсников и как будто кого-то искал. Заметив меня, он остановил свои поиски, а я даже не удивилась.

– Книга оказалась подделкой?

Он кивнул; его бледное лицо было еще бледнее обычного.

Я всегда считала себя довольно злорадным человеком, но это открытие не принесло мне удовольствия.

– Мне жаль, – искренне произнесла я. – Вам нужно найти эксперта получше. – Я собиралась пройти мимо, но он преградил мне дорогу.

– Да, нужно. – Он так бесцеремонно на меня посмотрел, что мне даже стало интересно: зачем Роксанна вообще согласилась с ним встречаться? Может, у нее стокгольмский синдром? Или у него на нее компромат? Должно быть, причина в этом, ведь он оказался еще большим придурком, чем я его считала.

– Увы, я слишком занята обучением в аспирантуре, о которой ты так уважительно отозвался.

– Для тебя это хорошая практика…

– Мне не нужна практика. – Я все-таки прошла мимо него и стала спускаться по лестнице. – Всего тебе…

– Я хорошо заплачу.

Увы, эти три волшебных слова могли заставить любую аспирантку задуматься. Нам всем нужны были деньги. И даже тем, кому они были не нужны, лишние деньги всегда пригодились бы. Несмотря на гребные клубы, каменные плиты с вырезанными на них латинскими девизами и тридцатипятимиллиардный бюджет, на стипендию Университета Рокхейвена было никак не прожить.

И почему никого не интересовали эти расхождения в цифрах?

– Это правда? – спросила я. – Ты сможешь платить?

– Да.

– Сколько?

– Достаточно. Более чем.

Итак, романтические отношения Мортимера и Роксанны не дожили до зимней сессии, зато стали началом нашего с ним долгого и плодотворного сотрудничества.

Первые три года аспирантуры прошли монотонно и непримечательно: невероятная удача для той, кто предыдущие двадцать лет жизни притягивал к себе различные драмы и несчастья, подобно сверхмощному магниту.

В свою защиту могу сказать, что отчасти это было неизбежно. Не моя вина, что мои родители были мелкими преступниками, чьи отношения складывались по токсичному сценарию: они сходились, вместе промышляли мошенничеством, затем облапошивали друг друга, расходились, снова сходились, и все начиналось по новой. Но такое воспитание не могло не оставить на мне отпечаток, ведь меня растили двое людей, для которых «любить» и «уважать» означало «заставить другого внести залог и смыться».

Теперь, после всего случившегося, я иногда спрашиваю себя: не мое ли воспитание помогло мне быстрее смириться с тем, что произошло после моего переезда в Вермонт? Могла ли эта история случиться с кем-то другим? Детство в дисфункциональной и нестабильной среде учит во всем видеть выгоду, быть находчивой и понимать, что моральные принципы созданы для того, чтобы их нарушать. К пубертату я уже освоила несколько видов мелкого мошенничества: продавала липовые лотерейные билеты, краденую электронику, меняла ценники на товарах. Странно, что попалась только в пятнадцать. Склонность к криминалу была у меня в крови, хотя после того, как меня поймали с поличным, я старалась быть паинькой и почти не общалась с родителями.