Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 8

— Спасибо. Не курю, — отказался Грач. — Капитан подумал, что я обокрал дом.

— В мародёрстве обвинил? Это серьёзно. А ты не обкрадывал?

— Купили у местной жительницы кур на ужин. Больше ничего. Но после нас ещё кто-то к ней заявился.

— Кто?

— Не видел.

Толстые, волосатые пальцы поручика чиркнули спичкой. Загорелся огонёк, запахло табаком.

— Слушай, я по поводу того, что днём было, — Павлюков пульнул спичку в ближайшую лужу. — Ты глазастый, смотрю. Я тоже разглядел, что шинели вроде как свои, но не сразу. Как понял, уже поздно было. А ты сразу заметил. Молодец!

— Только за мою зоркость меня чуть не разжаловали в рядовые.

— Это уж точно, — усмехнулся Павлюков, — погорячился капитан. С ним такое бывает, если под руку кто лезет не вовремя. Не бери в голову. Успокоится, забудет. Но глаз у тебя зоркий без сомнения. Говорят, и стрелок ты отменный. Триста германцев перебил в Пруссии. Правда это?

— Никак нет. Сказки.

— Так и думал.

— Около ста пятидесяти только.

— Да ладно!

— Мы взяли пулемёт, и я из него стрелял.

— А, ну тогда понятно. Ты, значит, ещё и пулемётчик? На все руки мастер?

— С пулемётом знаком. Но предпочитаю прицельную стрельбу на дальних дистанциях.

— Полезное дело. Я видел тебя на стрельбище. Впечатляет. Где научился?

— Специально не учился. Само начало получаться. Дар. Но я не один такой. Есть и другие меткие стрелки. Если бы собрать из нас отряд и обучить специальным образом, мы нанесёт противнику огромный ущерб, — воспользовавшись случаем, Грач снова объяснил свою задумку в надежде, что хоть кто-то из офицеров роты поддержит его.

— Дело ясное, что уж там говорить. Меткая стрельба в бою важна, — согласился Павлюков.

— Вы меня не поняли, ваше благородие. Моё предложение заключается в том, чтобы собрать отряд сверхметких стрелков, которые будут выполнять особые задания. Можно прицельно бить по окопам, можно устраивать засады, можно работать в тылу, где враг нас меньше всего ждёт, уничтожать офицеров, связных и прочее.

— Это ты интересно придумал, если посудить. Но только как же… из засады убивать офицеров? Не слишком-то благородно выходит. Не считаешь?

— А война — вообще вещь неблагородная.

— Ну ты это брось. Военное дело всегда на Руси благородным считалось. Сам-то откуда? Кем служил до войны?

— Смоленск. Окончил гимназию, работал в книжном.

— Гимназию? И в пехоту угодил? — поручик усмехнулся. — Ну дела.

— Бывает и такое.

— Ладно, ступай, отдыхай. Завтра нам всем в бой идти, если, конечно, по этой грязи добарахтаемся. Дожди чёртовы совсем дорогу размыли. Твой дар нам ещё пригодятся.

Грач вытянулся по стойке смирно, козырнул и зашагал дальше. Он так и не понял, что поручику от него понадобилось. Неужели просто поболтать с местной «легендой» приспичило? А вот новость о том, что завтра идти в бой, немного обрадовала. Внутри зудело предвкушение работы, по которой он соскучился за время, проведённое в тылу. Ожидание тяготило.

По грязи в темноте Грач ковылял по улице. Он подходил к окраине, когда услышал топот лошадей. Снял с плеча винтовку, сердце заколотилось быстрее. Деревня притаилась вдали от главных дорог, войск в поблизости не было, и сюда могла нагрянуть как русская конница, так и немецкая.

— Стой, кто идёт! — крикнул часовой.

— Свои! — ответил голос.

— Кто «свои»?

— Второй Донской казачий. А вы кто такие?

— Третий пехотный.

— Где ваши командиры?

— Там, в деревне, в большом доме остановились. Сам не знаю. Вон там ищи.

Мимо Грача прошлёпали по грязи рослые кавалерийские лошади с вальяжно покачивающимся на них людьми в шинелях и фуражках. Свет фонарика освещал длинные усищи, шашки, синие штаны с лампасами и торчащие из-за спин карабины. Всадники медленно проезжали мимо, глядя на стоящего возле забора пехотинца, словно на таракана.

— Ружьё убери, служивый, — грозно и устало проговорил один из кавалеристов. — В кого стрелять собрался?

— В кого надо, — ответил Грач.

— Поди, вы по нам, стервецы, палили три часа назад? — добавил следующим.

— Понятия не имею. К капитану все вопросы, — Грач ещё раз убедился, что был прав насчёт огня по своим.

— А где он, капитан ваш?

— Прямо по улице. Длинный, белый дом.

Проводив казаков взглядом, Грач поплёлся дальше.

Когда он вернулся домой, снова пришлось отбиваться от Горелова, который теперь был уверен, что Родионов прикарманил рубль. Позвали даже ефрейтора Рыкова, чтобы тот подтвердил невиновность отделенного.

Из-за всей этой возни спать легли только после полуночи. Сытый желудок и натопленная до духоты комната стали наградой за очередной вымученный день армейской жизни. Отдых продолжался недолго: уже через четыре часа роту подняли по команде.

Ёжась от холода, солдаты вылезли из тёплых изб в неуютное утро. Над деревней и полями простёрлось высокое, бледное небо, тучи почти все разбежались, но земля ещё сырела от недавних дождей. Среди голых полей пестрел лес пожухлой желтизной с вкраплением последней зелени.

— Эх, какая красота, — отметил вслух младший унтер-офицер Ванин. — Не знаю, как вас, а меня прям на поэзию тянет.

— Да, — Грач вспомнил прошлое Никиты Родионова и подумал, что тот уж точно схватился бы за тетрадь с карандашом, чтобы вирши свои карябать. — Красивое время года.

— Красиво, что аж умирать неохота, — добавил Филимонов.

— А когда охота подыхать? — вставил Горелов. — Никогда. Не один ли чёрт?

— И то верно. Если дожди, грязь и холод, умирать погано, а когда красота вокруг, тепло и хорошо, то тем более пожить ещё хочется. Вот и получается, ребятки, что для смерти — любое время неподходящее. Да она и не спрашивает нас, приходит когда вздумается, чертовка.

— Рота, в колонну по четыре — становись! — пронёсся над деревней едкий фальцет капитана Лешкова.

Рота построилась и двинулась дальше, покидая полудохлую деревеньку, которая так и осталась дремать среди чёрных полей и нарядных лесов, расцветших вычурной красотой увядания. Грач, хоть и был до сих пор раздосадован вчерашним происшествием, но уже почти о нём не думал. Куда больше его заботил день грядущий.

За деревней роту обогнал казачий отряд. Пехота посторонилась, пропуская удалых всадников.

Люди шагали дальше, и вскоре начали попадаться повозки. Оказалось, что ими забит весь лес: все поляны усеивали военные телеги, а нестроевые части утыкали своими биваками каждый свободный кусок земли. Присутствие обозов и громкие звуки орудийной стрельбы являлись признаком близкого фронта. Оставалось пройти пять-десять вёрст.

Артиллерия гудела повсюду, лес вздрагивал от пушечного бешенства. Ноги снова стали вязнуть в жиже, взбитой и перемешанной сотнями лошадиных копыт и колёс, и не сохнущие лужи растеклись на пути болотцами.

Просторная поляна, окружённая берёзками и клёнами, была занята палатками третьего полка. Среди них стояли ружья в козлах, дымили костры и походные кухни. Сюда и держала путь четвёртая рота, чтобы вновь примкнуть к батальону после выполнения боевой задачи.

Навстречу шлёпала по кромешной жиже длинная колонна измождённых людей в грязных, драных шинелях и бинтах. По одному их виду можно было понять, откуда они идут. О многом говорили их тяжёлые, пронизывающие взгляды.

— Эй, как дела, братцы? — окликнул их балагур Холодов чрезмерно бодрым тоном. — Бьём германа?

— Эк размечтался! Так бьём, что нас половина батальона осталось, — донёсся из строя ответ горькой, надтреснутой досадой.

— Какая дивизия? — крикнул Грач.

— Сорок третья. А вы откуда? — спросил проходящий мимо солдат.

— Первая.

— Помогать нам прибыли?

— Да.

— Надеюсь, вам повезёт больше, — говорящий поплёлся дальше, ни на кого не глядя.

В некоторой степени Грач радовался близящемуся сражению. Это значило, он сможет снова заняться делом. Прозябание вдали от фронта и обычная армейская рутина выматывали. Хотелось поскорее взяться за работу. Пусть там — опасность, грязь и кровь, но лучше так, чем гнить в болоте однообразных дней — бессмысленных и пустых, как дырявый карман. Он жаждал вернуться на свою стезю, жаждал снова держать винтовку в руках, а врага — на мушке.