Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 52

Не сразу Грач сообразил приколоть на грудь георгиевский крестик, который прежде держал в кармане. После этого один из санитаров обратил на него внимание, и очередь быстро сократилась, уже через полчаса Грач вместе с четырьмя перебинтованными солдатами трясся на подводе по болотистой колее, наблюдая, как в сторону фронта прут и прут телеги, люди и лошади.

Но дальше Лодзи всё равно не уехали. Железная дорога была перерезана, поезда не ходили. Кто-то говорил, что на подводах ещё можно выбраться, другие утверждали, что армия — в полном окружении и вот-вот начнёт сдаваться в плен. Последнее Грача существенно нервировало. Он не хотел, чтобы его с потрохами сдали германцам, а сделать ничего не мог, ведь даже оружия при себе не имел, да и на одной ноге много не повоюешь.

Раненых разместили в двухэтажном здании. И комнаты, и двор были забиты людьми, как и соседние дома. Казалось, Лодзь теперь населяют только раненые да вездесущие обозники со своими повозками, заполонившими улицы небольшого городка.

Шло одиннадцатое ноября, а об эвакуации не было ни слуху ни духу, зато артиллерия гремела почти без перерыва, угрюмо гудела на горизонте грозными отзвуками. Вчера город обстреляли. Всё утро слышались взрывы. Персонал засуетился, снова привезли много пострадавших.

— Когда хоть чем-то сносным начнут кормить? — возмущался Пахомов. — Сил уже нет эти помои жрать.

— Скажи, что хоть голодом не морят, — усмехнулся Малов.

— Да у германов небось и то сытнее кормят.

— Вот что-то сомневаюсь. Герман тебя с распростёртыми объятиями ждёт, хлебом-солью встретит, ага, так точно! Как бы штыками и пулями не угостил, — Малов заговорил угрюмо, как и всегда, когда речь заходила об окружении и возможном плене. Чувствовалось, он тоже боялся такой участи.

— А думаешь, я хочу? Делать мне больше нечего? Я домой хочу, своих повидать! Хотя бы на недельку. Может, отпустят? Слушай, а может, меня вообще спишут по состоянию здоровья? Как думаешь? Вон, в руке дырка. Как я стрелять буду?

— Чёрт их знает. Рука — не нога. Маршировать могёшь — и ладно. Давай лучше в карты, — Пахомов кинул пустую железную тарелку на кровать. — Никита, будешь?

— Не на деньги, — Грач доел и лёг на кровать. Ногу жгло огнём, и хотелось чем-нибудь отвлечься.

— Я тоже пустой, — сказал Малов. — Ты, Федя, вчера меня до нитки обобрал. — Поэтому я пас.

— Да ладно-ладно… Давай… ну не знаю, на щелбаны, что ли?

— А, давай, — согласился Малов. — Никита, ты с нами?

— Можно.

Пахомов достал из кармана колоду и принялся перетасовывать. Но тут в комнату вбежал один из медбратьев — низкорослый, смуглый мужик с большой головой и чёрными усами. С порога крикнул:

— Братцы, новости есть: сегодня подкрепление подошло, германов от Лодзи отбросили! Окружение снято!

Палата оживилась.

— А не брешешь? — гаркнул Пахомов.

— Не бершу! Приказано вас всех на поезд грузить. Ща подводы подадут, и поедете.

Вся палата грохнула криком «Ура!» Хмурое больничное помещение повеселело, сердца озарила надежда.

«Наконец-то, — Грач взглянул в окно, за которым сыпал мелкий снежок. — Наконец-то я отсюда выберусь».

Он почувствовал огромное облегчение. Впереди предстоял долгий путь в госпиталь, длительные лечение и восстановление, грозящие смертью от скуки. И в то же время хотелось отдохнуть от того чудовищного морального напряжения, что навалилась в последние дни. К тому же появится много времени для записей — тоже дело важное. А война подождёт, никуда не денется. Ей ещё четыре года громыхать по всему миру.