Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 1
Грач. Том 2. Кровавая польская осень
Глава 1
Вокзал гомонил столпотворением. Меж забитых поездами путей бурлила человеческая масса под трубные паровозные гудки и шипение пара, рвущегося из-под колёс огромных, чёрных машин. На перронах было тесно от армейских фуражек, среди которых изредка мелькали штатские шляпы или картузы. Уже не первый день Варшава пребывала в военном ажиотаже.
Из душных, вонючих теплушек очередного состава хлынула толпа шинелей и растеклась по перрону, подгоняемая унтер-офицерскими окриками. Вместе со всеми выпрыгнул и Грач, нагруженный вещмешком, винтовкой и прочей обыденной армейской поклажей, выбрался следом за своим отделением, которое влилось в общую сутолоку на узкой платформе, зажатой меж двух поездов.
Стылой сыростью дохнула осень в лицо, обрюзгшим, варёным небом повисла над головой, колким ветром дунула за воротник шинели. Грач поёжился. После натопленных скотовозок, в которых четвёртая рота мариновалась последние несколько часов, улица показалась особенно холодной.
— Давай, сонные тетери, вылазь, да поживее! — торопил старший унтер-офицер Горелов своей надоедливой хриплой руганью, которая для солдат была, словно кость в глотке. — Чай, не дома на печке! Шевелись, шевелись!
— Рота, в колонну по четыре — становись! — вырывался из общего гомона острый фальцет капитана Лешкова.
— В колонну по четыре — становись! — эхом побежали команды по взводам.
Грач окинул взглядом своё отделение. Все были на месте — все десять человек, которых прислал три недели назад на замену погибшим в Пруссии и которым в ближайшие дни предстояло вступить в бой. Десять необстрелянных парней, вырванных из мирной жизни, плохо представляли, что ждёт впереди, их глаза были ещё живыми и ясными. Но грядущее уже легло тенью на лица, прокралось в думы, в разговоры.
Походная колонна поползла с перрона в обход длинного здания с большими арочными окнами и двумя этажами по центру, выбралась из крикливой, вокзальной сутолоки в уличный хаос.
Площадь распухла от повозок и санитарных линеек, меж которых протаскивались новоприбывшие роты. Сотни сапог громыхали по сырой от недавнего дождя, грязной от бесконечных колёс и копыт брусчатке, над головами покачивался лес штыков.
На фоне мутной пелены осеннего неба вырисовывались купол православного храма, и чуть дальше — две готические башни католической базилики, царапающие шпилями низкие тучи. Желтели деревья поредевшей листвой. Город, словно сошедший со старинной открытки, приветствовал своих защитников блёклой тишиной домов, пустотой напуганных окон.
Протиснувшись через площадь на улицу, строй зашагал вдоль трамвайных рельсов.
Улицы Варшавы окружали неторопливой, тихой стариной. Грач, хоть и далеко не первый день занимал тело Никиты Родионова, но всё равно никак не мог привыкнуть к своему новому месту жительства. Он до сих пор тосковал по двадцать первому веку и по удобствам, которые будут доступны людям спустя сто лет: по нормальной одежде, по современному снаряжению, по хорошему оружию, в конце концов.
Грач сверил карманные часы с часами на здании вокзала. Слух улавливал знакомые звуки артиллерийской канонады. Далёкая, но, как и прежде, грозная, она напоминала о роковых событиях конца лета и о тяжести предстоящих боёв.
Навстречу сплошной чередой шли лошадиные упряжки, отстукивая копытами ленивый такт по булыжникам мостовой. В шатких повозках сидели и лежали люди с забинтованными головами, ногами, руками, туловищами — сидели и безучастно таращились на строй новобранцев, спешивший туда, откуда тянулись бесконечные подводы с ранеными.
— Глядите, рябят, как раненых много, — проговорил за спиной какой-то молодой солдат. — Откуда их столько?
— С кудыкиной горы. Ясное дело, из боя, — ответил более старый голос.
— А чего так много?
— Так вон спроси их.
Все прекрасно знали, откуда везут раненых, и Грач — тоже. Девятая германская армия прорывалась к Варшаве, бои уже шли на ближайших подступах. И по такому случаю вторая русская армия, побитая в Восточной Пруссии, но успевшая обрасти новым мясом, была переброшена с Наревского направления на более горячий и актуальный участок фронта.
Грач знал в общих чертах, что сражение, которое в будущем назовут Варшаво-ивангородской операцией, сложится удачно для русской армии, но далеко не для всех её участников, сотни тысяч которых удобрят польскую землю.
Остатки третьего полка после выхода из окружения утратили всякую целостность: большая часть офицеров погибла, а батальоны скукожились до размеров взводов. Прорыв из котла не прошёл бескровно, много храбрецов сложили головы лесах и полях Восточной Пруссии. Но знамя удалось вынести, спасся и штаб, а это значило, что боевой путь полка продолжится. Так и получилось: очень скоро в обмельчавшие подразделения влилось пополнение, и первую дивизию снова выпихнули на фронт.
Грач не знал, какие воинские формирования второй армии уцелели в Пруссии в исходной версии истории, но ему казалось, сейчас ситуация складывалась немного лучше, чем должна была. Но даже это не спасло генерала Самсонова от чувства позора, из-за которого, как поговаривали, он застрелился в самом начале хаотичного отступления.
А полки продолжили жить, их пересобрали, доукомплектовали, посадили на поезд и повезли к Варшаве, где их никогда не было и быть не могло, и, таким образом, гибель полторы сотни немцев, убитых гостем из будущего, запустила ряд неконтролируемых изменений, которые всё дальше друг от друга уводили исторические пути двух параллельных Вселенных.
Грач не очень-то и хотел, чтобы его назначали командовать отделенным. Он был не против повышения, но предпочёл бы руководить либо снайперским отрядом, либо группой разведчиков, но никак не обычным линейным подразделением.
Со своими инициативами он уже успел надоесть новому капитану, но сколько ни обращался, постоянно получал решительный отказ. Ротный заявлял, что не может отпустить в разведывательную команду одного из немногих бойцов, выживших в Восточной Пруссии, что надо передавать опыт новобранцам, а про снайперов Лешков и слушать ничего не желал: эта «нелепая блажь» не вписывалась в его концепцию ведения боевых действий.
Однако Грач надежды не терял. Подумывал идти даже к полковому командованию, но не успел. «В любом случае, — рассуждал он, — к пятнадцатому году, когда у немцев появятся снайпера, и до русских генералов дойдёт необходимости данного рода войск. Оставалось дело за малым: дожить».
В четвёртом взводе уцелело всего трое: Грач, Филимонов и Горелов. Большинство погибли, а судьба несколько парней, не пожелавших пойти в последний прорыв или потерявшихся в ходе отступления, осталась неизвестной.
Филимонова и Грача назначили командовать отделениями, теперь они носили по две полоски на погонах. А вот Данила Ткачёв, ставший первым учеником Грача, получил всего лишь звание ефрейтора. Отделенным во втором взводе стал рядовой Лосев. Тот почему-то больше приглянулся офицерам.
Горелов же, как был взводным, так взводным и остался. Он рассчитывал, что его повысят до фельдфебеля, но все надежды разбились о жестокую реальность, из-за чего он пуще прежнего обозлился, то и дело срывался на молодняк, орал на них до хрипоты из-за всяких пустяков, под ружьё постоянно ставил и всей душой ненавидел нового ротного фельдфебеля Лысенко.
С Грачом у Горелова тоже дружбы не вышло. Они цапались регулярно по любому поводу, однако до мордобоя больше дело не доходило. Да и вообще Горелов перестал распускать руки. До его невеликого ума, наконец, дошла простая истина, что опасно бить человека, с которым придётся идти в следующий бой. А Грача он как будто даже побаивался после того случая в подвале, когда в приступе ярости чуть не напоролся на штык тогда ещё рядового Родионова.
Побаивались Грача и новобранцы. Обычно довольно тихий и вежливый, он обладал какой-то особой аурой, которая действовала на окружающих угнетающе. По роте быстро разошлись слухи о том, как жестоко он расправлялся с германцами, как много народу перестрелял в Пруссии из одной лишь винтовки. Сам он никогда не рассказывал подробности своей деятельности, но этого и не требовалась: его личность и так быстро обросла мифами.