Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 5
Помимо окружающей обстановки, Грачу приходилось контролировать и своих десятерых подопечных. Особенно тщательно присматривал за Фокиным, который всё так же смиренно хромал на больной ноге. Остальные пока шли бодро, но в других отделениях и взводах всё больше находилось уставших солдат, пытающихся отстать.
Неезженая колея с травянистой полоской посередине уходила в лес. Тот стоял в пёстром красно-жёлто-зелёном костюме, медленно теряя листву. Она кружилась в прозрачном воздухе, ложилась на дорогу и втаптывалась сапогами в сырой грунт. Тяжёлые капли падали с веток, и при малейшем ветерке дождём сыпались на фуражки. Тишина зависла томным покоем. Природа погружалась в сон, сквозь который брели усталые люди, чавкая сапогами и шурша амуницией, и гудело вздохами ленивых орудий близкое сражение.
Узкая, лесная дорожка была не сильно оживлённой. За часа полтора пути боковому охранению встретилась лишь группа санитарных линеек. Заблудились.
Россыпь домиков под шапками соломы белели среди голой пашни и выдохшейся охры жухлой травы. Рота встала на привал за околицей, в живописном месте, где деревья столпились у ручья разноцветной, весёлой гурьбой, скрашивающей тоскливую блёклость окружающих просторов.
Едва миновали населённый пункт, как справа вдали показался кавалерийский отряд человек в двадцать. Грач заметил их одним из первых и достал бинокль. Обнаружил всадников и капитан.
— Рота — стой! — прокричал Лешков и уткнулся глазами в бинокль. — Рота, противник справа! Прицел на тысячу триста! Пли!
Защёлкали предохранители, затворы и прицельные планки. Залп сотряс увядающую тишину. И только Грач не стрелял, поскольку даже с такого расстояния он своим острым глазом разглядел на всадниках обычные русские фуражки и серые шинели. Очевидно, конный отряд состоял не из немцев. Да и дистанция была меньше, чем тысяча триста шагов.
— Не стрелять! — закричал Грач. — Не стрелять! Ваше высокоблагородие, по своим бьёте! Прикажите прекратить огонь!
— Что⁈ — Лешков развернул коня. — Кто посмел? Кто сейчас крикнул? Кто такой?
Грач подбежал к офицеру, смотрящему на него из седла сверху вниз:
— Младший унтер-офицер Родионов. По своим бьёте. Это наша кавалерия проскакала. У них фуражки.
Но капитан, словно взбесившись, начал орать:
— Кто позволил? Почему мешаешь выполнению приказа⁈ Да я тебя в рядовые разжалую! Огонь не прекращать! Встать в строй! Выполнять!
Винтовки продолжали плевать свинцом, но кавалерийский отряд припустил галопом, быстро уходя из-под обстрела. Грач вернулся к своему отделению и снова осмотрел в бинокль поле. Он был уверен, что форма на всадниках не германская, хотя шинели издалека мог спутать. Разъезд благополучно скрылся.
Капитан отдал команду прекратить огонь, и рота продолжила путь среди мокрой, осенней пестроты лесов и приглушённых красок полей.
Грач не понимал, что сделал не так, и пребывал в недоумении от самоуверенности капитана, который даже мысли не допустил, что нижний чин может оказаться прав хоть в чём-то. Ротный словно с цепи сорвался, услышав возражения. Было ясно как день, что с ним доброжелательные отношения не сложатся. Не сказать, что Грача это сильно волновало, но лишние проблемы ему были не нужны.
На следующем привале, когда рота отдыхала в лесу у дороги под тихо падающими листьями, Горелов не упустил шанса подлить масла в огонь:
— Что, нос прищемили, Родионов? Не будешь совать, куда не следует.
— По своим стреляли, — повторил Грач.
— Действительно, — встал на защиту коллеги младший унтер Ванин. — Капитан что, свихнулся? Он бы поглядел вначале получше, глаза свои протёр бы.
— Ты тоже договоришься, — с упёртым злорадством проговорил Горелов. — Болтать мастаки оба. Болтовнёй служба не служится.
— Говорю, по своим стреляли, — повторил Грач. — Непонятно, что ли?
— А ты-то разглядел? Может, сам ошибся?
— Зрение хорошее. Не ошибся.
— Да мало ли что тебе там померещилось. Тоже мне!
— Непростой человек этот капитан, — рассудил Филимонов, потягивая цигарку. — С норовом. Ему слово поперёк не скажи.
— Так а где ты видел, чтобы нижний чин спорил с офицером? — продолжал гнуть свою линию Горелов. — Приказы, как известно, не обсуждаются. Не хотите себе беду на голову накликать, языком поменьше мелите. Хотя мне-то что до вас, дурней. Учи вас ещё…
Не успели ноги и спины отдохнуть после мучительного перехода, как опять прозвучала команда строиться. Люди встали, взвалили на себя поклажу, пошли. С самого утра почти ничего не ели, и лишь на привале немного погрызли сухарей, о которых Грач лишь чудом ещё не сломал себе зубы — настолько те были каменными.
Под вечер остановились в деревне. Нижние чины разместились в пустующих дворах на окраине, заполнив дома и хозяйственные постройки. В покой пустующего поселения ворвались голоса и стук шанцевых инструментов, сбивающих замки с дверей.
Офицеры же в сопровождении денщиков и фельдфебеля отправились искать для постоя что-нибудь более удобное. Четвёртое отделение пошло дальше, чтобы разведать путь. Остальные, кроме дневальных, могли отдыхать.
В оставленную жителями бедняцкую избу набилось половина взвода. Стены с потёртой, давно не обновляемой побелкой освещала зависшая под потолком керосиновая лампа с потемневшим плафоном, затянутым паутиной. По старым половицам, покрытым дерюгами, застучали сапоги, загремела оставленная хозяевами утварь. Горелов распорядился растопить печь, накипятить воду. Грач и другие унтеры заняли лавки вокруг стола.
Дрова полетели в топку, и от печи повеяло долгожданным теплом. Тело, продрогшее в дождливой осени, наполнила истома, навалилась на веки сонливость. Было тесно и душно от скопления народу, пахло дымом и грязными портянками, развешенными повсюду. На плите закипела вода, и вскоре горячий чай согревая солдатские желудки и души.
Грач размачивал сухарь в кружке. Ломило суставы в отсыревших ногах, гудели плечи и спина. А вокруг гудела обычная мужицкая болтовня обо всём и ни о чём с вкраплениями невесёлых шуток.
— Эх, сейчас бы курочки сварить, — мечтательно протянул Хомяков. — А то что эти сухари. От них живот только дерёт.
— Да, не помешало бы, — согласился Горелов. — Я думаю вот что. Реквизируем у местных. Неужто ляхи курицу или гуся пожалеют для нужд армии? Ну ка, Родионов, займись вопросом.
Грач посмотрел многозначительно на взводного. Желудок действительно просил чего-то более существенного, чем засохший ржаной хлеб, но не было никакой охоты шастать в потёмках по деревне, а лазать по чужим дворам — тем более. Но Горелов никогда не упускал возможности припрячь Грача к работе — это он мог сделать на вполне законных основаниях, чем и пользовался, как только представлялся случай.
— Чего глаза таращишься, Родионов? Давай, поднимай задницу, бери своё отделение, и вперёд, добудь провиант для взвода, — повторил Горелов. — Только на офицеров не наткнись. Не стоит их тревожить по пустякам.
— Деньги нужны, — Грач уже более-менее разбирался в местных порядках и знал, что продовольствие в походе, если чего не хватало, обычно закупали. Мародёрство иногда тоже имело место, но, как и в любой армии, подобное не поощрялось, по крайней мере, в теории.
— Какие ещё деньги?
— Продукты купить.
— Ага, чёрта лысого тебе. Так найдёшь.
— Как «так»?
— Придумай что-нибудь. Меня не волнует. Приказ есть? Есть. Вот и исполняй. И не задерживайся. Всем жрать охота.
— Так не годится, — Грач покачал головой.
— Что не годится, что тебе не годится⁈ — повысил голос взводный. — Так я тебя… Да я, знаешь, что сделаю⁈ Ротному доложу, что не подчиняешься приказу. Он тебя в бараний рог согнёт!
— А я ротном доложу, что ты приказываешь мирняк грабить, — спокойно ответил Грач.
— Да как ты… — Горелова надулся, словно индюк, но нужных слов в его огрубевшем унтер-офицерском мозгу не нашлось. — Да ты у меня поговори! Кто тебе поверит-то? Доложит он! Значит, на сухарях одних будем сидеть. Доволен? Вон остальные что-то не очень рады. Да?