Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 4

В окрестностях Варшавы военные лагеря серели в полях сотнями продрогших палаток, а повозкам не было конца-края. Один раз полк согнали на обочину. Навстречу прошлёпал по лужам легковой автомобиль. Под брезентовой крышей сидели два высокопоставленных офицера. Шофёр в специальных водительских очках вцепился в баранку и старательно лавировал по разбитой колее. Старинный, слабосильный тарантас на спицованных колёсах с трудом справлялся с негодной дорогой.

Пропустив генеральскую машину, подразделение возобновило движение и вскоре наткнулось на лужу, практически озеро, которое заключило в объятия брошенную армейскую телегу, залив её по самые оси. В обход по полю стихийно расползались колеи, чуть менее вязкие, чем основная, но всё такие же труднопроходимые.

— Да что б тебя, чёрт! — выругался кто-то позади после смачного шлепка в лужу. Грач обернулся: из дорожной топи под аккомпанемент дружного гогота сослуживцев поднимался рядовой Фокин.

— Эй, что с тобой опять? Быстрее давай! — прикрикнул Грач, видя, что из-за парня в колонне возникла заминка.

— Виноват, господин отделенный, споткнулся.

— Помогайте ему!

Парня поставили на ноги, и он продолжил плестись вместе со всеми, заляпанный по самую шею.

Фокин был полной противоположностью усердному, обстоятельному Захару Кошке. Парень происходил из бедняцкой крестьянской семьи, и понятие чистоплотности не имело к нему никакого отношения. Постоянно мятый, со складками под ремнём и небритой физиономией, он так доставал своей расхлябанностью Грача и взводного, что всё свободное время стоял под ружьём. Но и это не помогало. У него постоянно что-то случалось: то подошва отклеится, то пуговица оторвётся, то какая-нибудь вещь потеряется. А форма, даже когда ему выдали меньший размер, висела на нём, словно балахон.

Грачу из-за Фокина тоже крепок доставалось от взводного. Горелов не упускал возможности придраться к бойцам Грача. Обычно это не приводило ни к чему, кроме злобной ругани, но всё равно было неприятно.

Впрочем, характер Фокин имел более приятный, нежели внешность: незлобивый, совестливый простак, терпеливо и без ожесточённости сносящий любые невзгоды. В какой-нибудь мирной профессии он наверняка прижился бы, нашёл бы своё место, но только не в армии. Такому человеку вряд ли стоило доверять оружие. Грач дважды просил капитана, чтобы бедолагу перевели хотя бы в нестроевую роту, но его слова остались без внимания.

Всю дорогу у Фокина случались какие-то неприятности. То он чуть не забыл на привале котелок, потом натёр ногу, а теперь ещё и принял грязевую ванну, из-за чего выглядел хуже поросёнка. Над ним ещё долго подтрунивали бойцы, а парень шагал, прихрамывая, в строю, посмеивался вместе со всеми, не обижаясь и не жалуясь.

Золото вянущих деревьев расплывалось в дождливом мареве, смешиваясь с охристой травой и чернотой бесформенной фронтовой дороги. Эта картина стояла перед глазами уже второй час, с тех пор как полк покинул последнее пристанище. На горизонте маячил двухэтажный особняк, справа бугрились соломенные крыши деревни, рядом с которыми встала по стойке смирно колокольня часовни.

Грач к своему неудовлетворению чувствовал, что становится слишком раздражительным. Постоянная возня с десятком подчинённых, утомительные марши, непогода — всё это постепенно ломало нервную систему Никиты Родионова. Разум переселенца непрестанно боролся с ней, пытался взять под контроль, придушить лишние эмоции, но получалось не всегда. В его сознании до сих пор присутствовало чужое, какие-то несвойственные ему реакции, которым он не давал волю, он чувствовал, как становится новой личностью, и в восторге от этого не был.

Полк останавливался в поле, чтобы дождаться отставшие двуколки с патронами.

Насколько Грач представлял местную географии, третий полк вышел из Варшавы на север, чтобы потом двигаться на запад, тогда как основное наступление немцев шло с юго-запада. Судя по отрывочным данным, планировалась атака на фланге второй армии. Молва несла хорошие новости, будто враг остановлен, а где-то уже отброшен от линии фортов. Русское же командование, развивая успех, вводило в бой всё новые и новые резервы. Теперь пришла очередь и первой дивизии.

Вещмешки — под зад, винтовки — в козлы, брезентовые полотнища — на плечи и головы. Рота облепила поле в тяжёлом дождливом ожидании. Замелькали самокрутки, спички. Холодок стал пробираться под шинели.

— Перемотай портянки, — посоветовал Грач Фокину. — Ты хромаешь.

— Слушаюсь, господин отделенный. Вот уж правда, а то совсем ногу стёр, — добродушно проговорил Фокин, стягивая сапог. — Только у меня портянка нормально намотана. Вот, посмотрите.

— Тогда почему натираешь?

— Не мог знать, господин отделенный, само как-то получается. Да у меня всегда так. Видать, отроду одна нога меньше другой.

— Промой мозоль из фляги, перемотай.

Среди тягостных дум нашлось место и шуткам. Солдаты бодрились, как могли.

— До германа не дойдём, в лужах утонем, — хохмил главный взводный балагур Стёпа Холодов. — Эдак нам надо флот сюды, потому что мы уже стали, считай, военно-морскими войсками.

— Ага, броненосец тебе доставят, — поддержал шутку другой парень. — Только как притащить его к нам? Волами, что ли?

— Да какие тебе волы? На солдатском горбу, как всегда, — добавлял третий уже не так весело. — Мужицкий горб всё вытянет.

— Чего раскисли? Герману ещё труднее, — заявил рослый, белобрысый ефрейтор Рыков из отделения Грача. — Он привык по гладким шоссе ходить, пускай тоже побарахтается в грязи.

Ефрейтор был справным солдатом, но довольно грубым, как и Горелов, тоже любил выслужиться, потому и усердствовал порой сверх меры в вопросах воспитания личного состава. И ужасно задиристым был, из-за чего уже успел подраться с ефрейтором из первого взвода Нелиповым. Зато вышестоящему начальству Рыков выражал всегда полную лояльность. У Грача с ним проблем не возникало.

— Это точно, — согласились другие солдаты. — Пущай узнают, что такое русские дороги.

— Небось, как увидят, так и наступать передумаю. А что им тут делать? На кой чёрт им эта Польша сдалась? В Германии-то ихней получше будет, а, господин младший унтер-офицер? Вы ж бывали там?

Грач счищал веткой налипшую грязь с подошвы. Он подумал, что разница действительно есть, причём не в пользу Российской империи, но не стал педалировать эту тему:

— Везде хорошо. По-своему. Там тоже дороги есть… хреновые. Не только шоссе.

В осенней польской грязи хохмы звучали не так весело, как до посадки на поезд, чувствовалось общее напряжение. Юмор здесь был способом побороть свербящую тревогу. Все понимали, на что идут.

— Во поливает, во поливает, — повторял сидящий рядом Ванин. — В такую погоду и собаку на улицу не выгонят.

— Война погоду не выбирает, — Грач продолжал заниматься своим делом. Сапоги, наконец, освободились от налипшего груза дорог, а вот полы шинели было уже не оттереть в походных условиях.

Долго рота сидела в поле под дождём, слушая тревожную музыку близкой канонады, костры разводить не разрешали, и постепенно солдаты начинали промерзать без движения. Ждали, что пошлют в бой с минуты на минуту, но офицеры, словно специально тянули с неизбежным.

Наконец, появился капитан и позвал взводных. И вскоре людей снова построили в колонну и погнали дальше. Горелов объяснил, что четвёртой роте предстоит идти в боковом охранении. Но куда шли, и когда полк вольётся в сражение, по-прежнему известий не было.

Когда рота отделилась от основной колонны, идти стало легче. Дождь измельчал и постепенно иссяк. Строй растянулся по склизкой дороге свободным порядком. Грач, держа винтовку в руках перед собой, шлёпал по скользкой жиже и всматривался в окружающие просторы.

Капитан Лешков, поручики Павлюков и Дубравин и молодой, безусый подпоручик Фавицкий по-прежнему скакали на лошадях, а денщики волочились следом за ними, таща палатки и гинтеры — складные походные кровати. Господа офицеры даже в таких условиях не отказывали себе в удобствах.