Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 49

Сквозь непроглядную ночь с неба сыпала белая крупа. Фонарик плясал по грязи, натыкаясь на бугристые стены хода сообщения в поисках землянки, где жили офицеры. Повсюду кипела работа, не останавливаясь ни днём, ни ночью. Солдаты копали укрытия, таскали брёвна из ближайшего леса, мастерили настилы.

Чёрная нора, завешанная брезентовым полотнищем, показалась справа.

В тесном убежище для офицеров пахло землёй и сыростью, на земляном, ещё не обустроенном, полу стояла вода. Внутри размещались две раскладные кровати-чемодана и импровизированный стол, сложенный из пустых дощатых ящиков, на котором в стеклянной колбе керосинового фонаря теплился огонёк.

Внутри было ненамного теплее, чем снаружи. Печь отсутствовала. Два офицера, одетые в шинели и папахи, сидели на кроватях. Поручик чистил свой Браунинг.

— Заходи, Родионов! — добродушно произнёс Павлюков. — Присаживайся.

Грач устроился на пустом патронном ящике.

— Ты хорошо поработал, — похвалил поручик. — Того ублюдка сегодня больше не видели. Похоже, ты его достал. Или он в портки наложил и спрятался.

— Рад стараться, — дежурная фраза безразлично слетела с губ Грача.

— Знаешь, а ведь ты тогда был прав. Не знаю, как тебе такое на ум пришло, но в германских окопах действительно появились снайперы. Даже раньше, чем мы предполагали.

— Всякий, кто понимает, на что способен снайпер на поле боя, придёт к таким выводам.

— Да уж… Честно говоря, у нас в полку ничего подобного даже не обсуждалось. Ну а теперь закрывать глаза на проблему не получится. Либо мы предпримем решительные шаги, либо так и будем нести неоправданные потери.

— Вы этим займётесь? Шагами?

— Да, я попытаюсь донести твою идею до полкового начальства. Приведу в пример сегодняшний случай. Полковник не сможет закрывать глаза на очевидное. Но даже если он не решится что-то менять, ротой теперь командую я, и мы придумаем, как поступить по уму. Будешь работать на нейтральной полосе. У тебя неплохо получается. А командование взводом может временно взять на себя подпоручик. Надеюсь, вы не против? — Палюков посмотрел на Фавицкого.

— Если прикажете, — ответил с готовностью подпоручик.

— Но не всё так гладко стелется. Ты видишь, что происходит, Родионов. Германца атакую практически без остановки. До меня доходят известия, что вторая армия почти окружена. Враг приложит все усилия, чтобы окончательно нас задавить, а нам надо не позволить ему. То есть самое трудное ещё впереди.

— Насколько серьёзна ситуация?

— Более чем. Сведения разнятся, но то, что нас окружают — факт. Но, знаешь, я верю в силу русского оружия и в таких ребят, как ты, Родионов. Мы удержим фронт. Должны удержать. В Восточной Пруссии уже опростоволосились раз, больше нельзя повторить ошибок.

«Если вражеская артиллерия не перемелет нас в кашу», — мысленно возразил Грач, а вслух сказал:

— Удержим, ваше благородие.

— Вот! Вот слова настоящего русского воина! Давай, Родионов, жду результата.

— Только одна проблема есть, — сказал Грач.

— Это какая?

— Сегодня вечером патроны не привезли. У солдат во взводе почти ничего не осталось. Фельдфебель куда-то запропастился. А без патронов, даже от русского оружия толку мало. Просьба прислать.

— Знаю, — выдохнул с досадой поручик. — Да я рад был бы, но видишь, какое дело: из обоза второго разряда всё выгребли, а подвоза нет, потому что с путями сообщения большие трудности. Вот я и послал фельдфебеля искать. Найдёт — будут. А что, он ещё не вернулся?

— Никак нет. До самой темноты не было.

— Значит, не было… Не так-то всё просто у нас, как видишь. Но надо держаться. Обещаю, Родионов, как появится хотя бы ящик, сразу в твой взвод отправлю.

— Благодарю, — Грач почувствовал, как кольнула сердце тяжёлая тревога. Если патронов нет, это ставит крест и на снайперской работе, и на всей обороне. На одних штыках армия долго не продержится. — Разрешите внести предложение.

— Если идея какая есть, говори, конечно.

— Мы могли бы поискать оружие и патроны на нейтральной полосе. Там много трупов и винтовок. Хоть что-то будет.

— Опасно это. Ты сам видел, какой шквальный огонь открыли, когда ты там ползал.

— Другого выхода нет.

— Понимаю. Если к утру патроны не достанем, тогда высылай людей. Только пусть не лезут под нос германцам. Собирайте то, что лежит ближе к нам. Напрасно не рискуйте. Потери и так большие. Личный состав надо беречь.

— Слушаюсь.

— В общем, Родионов… — поручик недоговорил, поскольку до ушей донеслась стрельба со стороны первой линии. И это были не просто одиночные хлопки, которые изредка пронзали ночь. Грохот стоял такой, как во время полноценной атаки.

— Там что-то происходит, — поручик схватил ремень с кобурой и винтовку. — Вы оба, за мной!

Все трое выскочили из укрытия и бросились по извилистым ходам. За поворотом чуть не столкнулись с двумя солдатам.

— Что там творится⁈ — крикнул Павлюков.

— Германы! Германы в атаку пошли! — выпалил солдат.

— Ночью? Вот же черти!

С передовой позиции было видно, как по освещённому полю прут германские цепи. Чёрные фигуры призрачной гурьбой бежали напролом, а в небе висели осветительные ракеты. Надрывался пулемёт, чихали винтовки. Грач подскочил к брустверу, втиснувшись между двумя солдатами, и стал вылавливать в полумраке цели, пока не погасло освещение.

Первая обойма иссякла, за ней — вторая. Стрельба стала стихать, и вскоре только редкие хлопки гуляли в ночи. Ракеты погасли. В черноте стонали раненые и отступали живые, которые так и не смогли наскоком взять русские окопы даже под покровом тьмы. Вскоре на поля легла долгожданная тишина.

Грач на ощупь нашёл свою нишу, прорытую в стенке недалеко от воронки. Улёгся, положив голову на вещмешок, завернулся полотнищем палатки и поджал ноги, которые не помещались в короткой выемке. Холод пробрался под шинель. Белые мухи кружились в небе ажурным танцем и падали на обмёрзлую сырость.

В соседней ячейке ворчал Ванин:

— Вот же черти, поспать не дают… Только задремал, и на тебе! Слыш, Никит, ты узнал чего?

— Давай завтра, — ответил Грач, которому совсем было не по душе вести ночные разговоры, тем более на довольно щекотливые темы, грозящие подрывом боевого духа.

— Что, всё плохо?

— Бывало хуже. Спи давай. Это приказ.

— Приказ, — усмехнулся Ванин. — Ну ладно, слушаюсь, господин старший унтер.

Неподалёку в который раз бурным, захлёбывающимся кашлем взревел Чугунов. Его болезнь тяжелела день ото дня, парень уже выплёвывал лёгкие, но к фельдшеру не просился.

— Чугунов, — сказал Грач.

— Да, господин взвод… — фраза Чугунова оборвалась кашлем.

— Хватит уже мучиться. Давай, бери вещи и марш к фельдшеру. А то мы тут не уснём из-за тебя. Скажи, взводный велел отправить в лазарет. Кашель слишком хреновый.

— Слушаюсь, господин взводный… Спасибо, а то чувствую, лёгкие горят, мочи нет, — Чугунов, поднялся. Зашуршала одежда, лязгнула винтовки. Пошатываясь, солдат медленно побрёл прочь.

Тишину наполняли сопение, покашливание, сонное бормотание, да редкие, далёкие выстрелы хлестали ночь. Безмолвный снег продолжал падать на холодную, изуродованную почву.

А сон не шёл, настороженный разум бесконечно твердил о близкой опасности и никак не желал отдыхать. Тягостное ожидание червём вгрызалось в подкорку головного мозга, а тело изнывало от холода и ломоты в суставах. Уши вникали в крадущуюся тишину спящих просторов, в шорох ветра, в стон какого-то несчастного, оставленного мучиться между двумя фронтами.

За ночь земля и трава укрылись тонкой, полупрозрачной белизной. К утру изморозь украсила просторы. Ещё было темно, когда в ямах пробудились замёрзшие солдаты, вылезли из ниш, глядя с тревогой за бруствер и гадая, какие кровавые подарки преподнесёт новый день. Блеклый рассвет скорбно поднимался над сетью траншей.

Ещё не до конца просветлело небо, а из тыла уже принесли завтрак — гречку с жилистым мясом, на которой предстояло жить до самой ночи, когда под покровом темноты доставят второй приём пищи. К блюду полагался хлеб. Его пекли в городе у купленной, а возможно, украденной у местных жителей муки. Хлеб был сыроватый, липкий, холодный, застревал в горле, если есть всухомятку.