Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 47

Палец вдавил спуск. Стук оборвался. Грач не успел поглядеть в бинокль, поскольку в этот момент в поле выросли зеленоватые шинели и, горланя победное «хура», ринулись в бой.

— Братцы, они идут! — надтреснутым басом протянул какой-то боец неподалёку.

— Рота, к оружию! Частными начинай! — заорал ближайший офицер.

Проснулись русские винтовки, залповые раскаты пронеслись над передовой линией, повалились несколько вражеских солдат. Но остальные продолжали резво продвигаться вперёд, припадая к земле, стреляя и вскакивая снова.

Грач срезал офицера или унтер, который подозрительно активно жестикулировал и что-то кричал. А наступающие быстро сокращали расстояние и, казалось, вот-вот ввалятся в окоп холодной сталью штыков. Винтовка уже не справлялась с отстрелом толпы, пришла очередь товарищу Музеру сказать своё веское слово.

Массивный пистолет быстро был извлечён из деревянной кобуры. Справа к окопу рвалась группа немцев. Грач наблюдал за ними почти сбоку. Рука не дрожала. Он принялся всаживать пули в бегущих, стреляя над головой соседа. Трое упали, а следом, чуть помедлив — четвёртый. Остальные попрыгали в воронки и больше не показывались.

— Они там, слева! Слева идут! — надрывный голос лежавшего поблизости бойца заставил Грача обратить внимание на другой фланг.

Группа двигалась правее. Один из наступающих, встав в полный рост, занёс руку для броска гранаты. Увидел эту картину краем глаза, Грач тут же обернулся и навёл Маузер на смельчака. Выстрел. Германец замер на секунду и рухнул навзничь. Хлопнул слабый взрыв снаряда, так и не доставленного по адресу.

Холостой щелчок сказал, что патроны в магазине закончились. Обойм тоже не осталось. В последних боях все трофейные боеприпасы израсходовались, а новых достать не было ни времени, ни возможностей.

Оставалось полагаться лишь на винтовку. Грач сполз ниже по склону воронки, чтобы спрятать голову. Руки работали быстро, большой палец вдавил патроны в магазин, правая ладонь передёрнула затвор. А германские голоса раздавались совсем близко, в считаных метрах. В любой момент в траншею мог прилететь взрывной подарок.

Хлопнуло на бруствере, звуковая волна шлёпнула по ушам и мозгу. Тут же в окоп скатился тяжёлый ребристый шар. Лежащий рядом солдат даже не заметил его, а вот у Грача реакция сработала в штатном режиме. Рука схватила предмет и резким движением отправила его вверх и назад. Второй хлопок раздался чуть дальше первого.

Высунувшись, Грач выстрелил в одного из германцев, вскочивших совсем недалеко. Остальные трое тут же спрятались в блёклой траве.

В глубине души зарождалось и крепло отчаяние: слишком мала была огневая мощь, чтобы застопорить человеческую волну. Неподалёку надрывался пулемёт, но одного его не хватало на весь фронт. Десятки врагов лезли со всех сторон. А Грач чувствовал, что дерётся один против целой оравы, хотя и слева и справа другие бойцы и тоже вели огонь по неприятелю.

Но не успели коварные мысли нарушить внутреннее равновесие, как германцы поползли обратно, а некоторые не выдержали и бегом бросились к родным траншеям. От сердца отлегло. Эта атака стала самой напряжённой из всех ранее пережитых, но и она была отбита.

Уняв нарастающую тревогу, Грач стабилизировал дыхание и продолжил охоту. Одной обоймы и десяти минут хватило, чтобы вокруг железного чурбана, выглядывающего из воронки чёрным глазом, образовались несколько свежих трупов.

— Ну вы даёте, господин старший унтер-офицер, — удивился лежащий рядом солдат. — Всех постреляли.

— Не расслабляйся. Скоро новые придут, — Грач встал, отряхнулся, поднял винтовку и побрёл на прежнее место.

Во взводе появились новые потери. Двое солдат не уберегли свои головы от пуль. Сослуживцы вытащили тела за окоп и оставили там до лучших времён. Винтовочные переклички стали вялыми, неохотными, а потом и вовсе утихли. Выжившие расположились на дне и в небольших горизонтальных нишах. Чудовищное внутреннее напряжение сменилось эйфорией.

Грач расположился в нише, сложил туда мешок и сухарную сумку. Он чувствовал, как начинается откат, как разгораются запоздалые эмоции, словно боль вырванного зуба, когда прекращается действие заморозки. Прошло адреналиновое опьянение, и Грач с ужасом осознал, что несколько минут назад продефилировал по краю пропасти. А если бы какая-нибудь пуля не попала в цель? А если бы немецкий отряд дорвался до окопа? А если бы рука ошиблась и выбросила гранату не в ту сторону или не под тем углом?

Тяжёлый душок мертвечины проскальзывал сквозь вонь грязных шинелей. Физические силы в теле пока ещё оставались, но душа чувствовала опустошение, а желудок — голод после утренней жидкой похлёбки с четырьмя мелкими картофелинами, тремя крупными кусами моркови и одним ошмётком жёсткого, тягучего мяса, неподвластного человеческим зубам.

Остальные солдаты, судя по лицам, чувствовали себя не лучше. Даже главные весельчаки роты шутили уже без особого энтузиазма, а один и вовсе замкнулся в себе после Кутненского сражения.

Тяжёлые бои затягивали трясиной, армейская суета давила, и Грач чувствовал, что должен вырваться из этой рутины, сделать что-то особенное, поработать, как встарь, в одиночку, одержать пару-тройку личных побед. Это даст своеобразную передышку, поднимет дух. Но как освободиться от обязанностей взводного хотя бы на день? Решения пока не находилось.

На вражеской стороне щёлкнули два редких выстрела, на никто не обратил внимания. Но вдруг словно гром среди ясного неба прозвучал крик:

— Капитана убили!

Грач вздрогнул и молнией рванул туда, откуда прилетела весть.

Капитан Лешков лежал на дне окопа, прислонившись к стенке. Рука его держала бинокль, а над переносицей чернело аккуратное отверстие, из которого стекала красная струйка. Застывшие глаза смотрели в тяжёлое небо, плывущее над полями грязной серостью туч.

Рядом сидели Павлюков и Фавицкий. Последний выглядел напуганным. Вроде бы не первый раз видел смерть, но внезапная гибель ротного, когда и бой-то уже закончился, произвела на молодого подпоручика особое впечатление.

Грач же ощутил, как внутри зашевелился живой интерес к происходящему. Капитана убила не случайная пуля. На той стороне появился тот, кто намеренно охотился на офицеров, и этот вызов нельзя было игнорировать. Того требовал своеобразный личный кодекс чести и азарт. Новый соперник — всё равно что новая вершина для альпиниста.

— Что случилось? — Грач присел на корточки, осматривая капитана взглядом специалиста.

— Он стоял и наблюдал за противником, — объяснил Павлюков. — И тут пуля… точно в лоб. Никто даже не понял, кто стрелял.

— Угу… Помните, о чём я говорил?

— Когда? Ты про что?

— На стоянке месяц назад. Скоро у германцев появятся меткие стрелки. И они создадут нам большие проблемы.

На лице поручика отразилась злая досада:

— Да, чёрт возьми, ты говорил! Как в воду глядел. Опять эти псы впереди нас! Мало того что тяжёлой артиллерией кроют, как туз шестёрку, так ещё и стрелками окопы напичкали, чтобы офицеров убивать.

Грач не ответил на реплику поручика, а стал перечислять меры предосторожности, словно врач, объясняющий больному лечение:

— В окопе нельзя стоять в полный рост. Передайте всем. Поле боя желательно осматривать в стереотрубы, перископы. Не знаю, есть у вас или нет, но надо достать. Вести наблюдение только из укрытия. Из окопа выходить только по ходу сообщения.

— Ты правильно говоришь. Но про перископы… у нас таких нет. Я не слышал, чтобы они были в пехотных частях. У подводников, да, может, в крепостях есть… — размышлял вслух Павлюков.

— Тогда надо изготавливать свои. Это просто. Берётся два зеркала и крепятся на досках под углом в сорок пять градусов. Я потом объясню подробнее. А пока позвольте выйти на нейтральную полосу. Посчитаться надо за ротного.

Поручик поднял на Грача взгляд, полный недоумения:

— Ты что, Родионов, свихнулся? Если капитана тут, в окопе, срезали, там тебя в два счёта ухлопают.