Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 46
Кряхтя и чертыхаясь, люди поднялись на ноги, взвалили на себя мешки, и длинная вереница ссутуленных спин потянулась по извилистым проходам. Грач шёл во главе четвёртого взвода, держа голову ниже уровня земли и глядя на заплатанный вещмешок предыдущего бойца. А внутри всё сжималось тяжёлым предчувствием.
Впереди раздались крики:
— Пропустите! Пропустите раненых!
До ушей долетали вопли и болезненные стоны.
— В сторону, в сторону! Влево отойти! — приказал капитан, и рота прижалась к стенке.
Двое солдат волокли на брезентовом полотнище третьего, у которого из-под драной, полы шинели торчала только одна нога. Следующий стонал, умоляя, чтобы его несли «потише». Осколочные раны на руке и теле сочились кровью. Лицо уродовал рваный порез, вывернутый мясом, осколками костей и лоскутами кожи. За носильщиками плелись те, кто ещё мог стоять на ногах, с травмами верхних конечностей и головы — взъерошенные, безоружные, без головных уборов. Один ковылял на ощупь, закрывая рукой физиономию, из-под пальцев телка красная жижа.
При виде этих несчастных, являющихся ярким свидетельством того, какая участь ожидает солдат в передовом окопе, некоторые перекрестились. Боязливое ворчание пронеслось по строю. Никто не хотел идти туда, где может случиться что-то подобное. Даже у Грача внутри защемило. Он надеялся, что вторая смерть наступит так же быстро и незаметно, как и первая, считая такой исход наиболее благоприятным из массы возможных. О лучшем даже не мечтал.
Следом за ранеными лезли выжившие бойцы, спеша поскорее убраться в тыл. У некоторых на бледных лицах читался настоящий ужас: глаза вытаращены, губы беззвучно шевелятся.
— Да куда прёте? Дайте пройти уже! — ругались впереди.
— Куда тебя несёт? Умирать опаздываешь? — огрызнулся кто-то из идущих в тыл.
— Там преисподняя, братцы! Чёртова артиллерия целую роту порвала! — стонал другой.
— Давай, давай, не задерживайся! — торопил капитан. — Сейчас германы в атаку пойдут! Нельзя пропустить!
Рота продолжила свой тесный путь. Двум вереницам людей, движущимся навстречу друг другу, еле-еле удавалось разойтись, особенно там, где проход сужался.
Впереди послышался звук отчаянного блёва.
— Не мешкай! Чего встали? Быстрее, быстрее! — поторопил какой-то унтер застопорившихся бойцов.
Вскоре Грач увидел причину заминки. Посреди прохода разверзлась воронка. Из земли торчал огрызок тела с отсутствующей головой. Сапог наткнулся на кусок плоти с порванной по краям кожей. Люди старательно обходили этот ошмёток. Грачу же было плевать: мясо есть мясо, хоть коровье, хоть человеческое, разница невелика. Главное, самому им не стать, хотя когда сознание оборвётся, будет уже всё равно.
В передовом окопе, куда влилась рота, зияла ещё одна воронка, а в усталую почву были втоптаны обрывки вещей, шинелей, мешков, сломанная винтовка, чья-то кружка… Возле бруствера лежали два тела, одно из которых краснело срезанной наискосок головой.
— Уберите их кто-нибудь отсюда! Полокопа заняли! — требовали солдаты.
Грач велел двум парням выкинуть покойников за траншею, а сам устроился возле бруствера, осматривая местность перед собой. Перед позицией четвёртого взвода разверзлась огромная воронка, на покосившихся столбиках висела оборванная колючая проволока.
Следом за ротой из хода сообщения вынырнул пулемётный расчёт, нагруженный лентами, бочонком воды и прочими принадлежностями. Кургузого «Максима» взгромоздили на край воронки так, чтоб наружу торчал лишь ствол с щитком. Молчаливо и сосредоточенно расчёт заряжал ленту в аппарат. Но за ними некогда было наблюдать, ведь сквозь стену дыма по изрытому полю уже двигались германские цепи: ныряли в ямы, стреляли, перебегали дальше, ища новое укрытие.
Разразился стуком пулемёт, прочесал свинцовым гребнем исковерканную равнину, заставив наступающих попрятаться. Капитан скомандовал начинать частыми, и винтовки подали голос. Грач занялся привычным делом. Он воспринимал поле боя, как тир, где цели чрезмерно подвижны и не предсказуемы. Тем интереснее было участвовать в этой смертельной игре.
Но сейчас работы оказалось мало, потому что всю её взял на себя пулемёт. Свинцовые струи резанули германский строй, тот быстро лёг и больше не поднимался. А «Максим» веером разбрызгивал короткие очереди, не позволяя противнику поднять головы.
И всё же Грач нашёл свою цель, выждал момент и послал пулю точно по назначению, скосив того, кто укрылся недостаточно хорошо.
Пулемёт сделала паузу, винтовочный огонь поредел, над окопами стелилась дымка пороховых газов. С поля долетали выкрики на немецком языке. Там до сих пор прятался враг, затаился совсем близко, но его было невозможно ни увидеть, ни достать.
На той стороне проснулся пулемёт, он находился примерно на участке четвёртой роты, но был скрыт от взглядов буграми вывороченной почвы. «Мой клиент», — Грач определил для себя новую цель, более интересную, чем мелькающие над неровностями каски.
— Бортник, за старшего! — приказал Грач ближайшему унтеру. — Кто спросит, скажи, я пошёл за германскими пулемётчиками.
— Слушаюсь, — Бортник стоял неподалёку в плотном ряду солдат, державшем на прицеле воронки, где укрылся противник.
Передовой окоп, хоть и был занят пехотой под завязку и завален личными вещами солдат, но оказался достаточно широк, чтобы два человека разошлись без толкотни. Грач пошёл вправо, выбирая позицию, откуда сможет рассмотреть вражеский пулемёт.
Миновал воронку, где расчёт «Максима», сменив ленту, вновь поливал равнину очередями, обогнул траверс. Перед самым носом отбросило на заднюю стенку одного из солдат, стоящих ровным рядком. Грач от неожиданности отпрянул назад. Обмякший труп сполз на дно и свесил голову на плечо, крошечное отверстие темнело под левым глазом.
— Ваську убило! — закричал сосед.
Грач инстинктивно пригнул голову ещё ниже, перешагнул тело и побежал дальше.
За следующий крутым изгибом разверзлась воронка, а на подходе к ней живописно разместились убитые: один сидел, свесив подбородок на грудь, другой скрючился на боку, третий так и лежал на своей позиции, уткнув нос рядом с винтовкой. Несколько человек прятались, не решаясь высунуться над защитной насыпью.
Стук очередей, доносящийся с вражеской стороны, ясно давал понять, что неприятельский пулемёт находится где-то в этом секторе. Один из спрятавшихся солдат подтвердил эту догадку, крикнув Грачу:
— Господин старший унтер-офицер, осторожнее! Пулемёт стелет, проклятый! Голову не высунуть!
— Ну так не высовывай! — Грач пробрался чуть дальше. — Я разберусь.
Выбрав подходящее место на склоне воронки, Грач велел залёгшему солдату подвинуться, вытащил бинокль, приподнялся над поверхностью земли и вперил взор в пустоту желтовато-бурых просторов. Он сразу заметил железный агрегат, который тёмной точкой среди ощипанной равнины. Судя по всему, германский расчёт занял одну из воронок. Пулемёт молчал, каски вокруг него и суетились, и лишь наблюдатель неподвижно лежал с биноклем и смотрел на Грача.
Медлить было нельзя. С такого расстояния мало какой даже опытный стрелок попал бы в головную мишень, но Грач понимал, что обязан не допустить ошибки. Причём действовать следовало быстро, пока враг не сорвался в новую атаку.
Грач положил бинокль рядом, винтовку — перед собой, прицелился в германского наблюдателя. Мушка казалась огромной, она перекрывала весь пулемёт. Отсутствие оптики начинало раздражать. Выстрел. Бинокль — к глазам. Все целы, все на месте. Ствол пришлось поднять на миллиметр. Следующий выстрел взметнулся к небу. Мозг находился в режиме сосредоточения, руки работали, словно механические. Грач сам никогда не понимал эту свою особенность, но с радостью пользовался ей.
Когда бинокль снова оказался у глаз, Грач обнаружил, что наблюдателя нет. А вот остальной расчёт уже заправил ленту, и каска с пикой уверенно устроилась за смертоносным агрегатом.
И опять щека прислонилась к прикладу, а глаз напрягся. Надежда сорвать работу вражеских пулемётчиков не покидала Грача. Не успел. Звонкая очередь взмыла над просторами, пули расплескали землю на бруствере.