Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 45

— Вы ранены, господин взводный, — заметил один из солдат.

— Спасибо… — произнёс Грач. — Царапина.

Теперь требовалось подвести итоги боя. Грач подозвал к себе взвод, окинул парней взглядом и не нашёл нескольких знакомых лиц. Пропали Кошка, Вальцев и ещё трое, фамилии которых даже запомниться не успели. Взвод продолжал сокращаться.

Бледная физиономия Хомякова выглядела злой, и даже в облике интеллигентного Ванина с щегольскими усиками было сейчас что-то первобытно-звериное. Чугунов сидел возле трупа и захлёбывался рваным кашлем, будучи не в силах остановиться.

— Где Кошка и Вальцев? — спросил Грач.

Солдаты переглянулись. В пылу боя мало кто обращал внимания на тех, кто выбывал из строя.

— Кошку пырнули, — Бортник насупился, сведя брови к переносице. — Он возле меня шёл и… прямо на штык налетел. Я тому герману сам брюхо вспорол. А Кошка там остался… Может, жив ещё? Глянуть надо бы.

— Я чот не видал Вальцева, — проговорил Чернецов, который уже не был столь весёлым, как раньше. Его атлетическая фигура, держащая в руках, словно тростинку, винтовку с окровавленным штыком, выглядела грозно, черты лица ожесточились. — Возле окопов оглянулся — нету.

— Поди, там остался, перед окопами, — добавил стоящий рядом с Чернецовым солдат, на загорелом лице которого белели жиденькие усы.

Грач задумчиво поглядел туда, где остались и аккуратный, обстоятельный Кошка, и весёлый, удалой Вальцев. Там в окопе до сих пор раздавались стоны. Недобитые солдаты со вспоротым брюхом тяжело умирали в чёрном, распаханном поле, в кривой, мокрой канаве.

— Надо забрать раненых, — объявил капитан. — Гранин, ты со взводом бегом к окопу и вытаскивай, кого найдёшь. Мы долго здесь не задержимся. Фельдшеров не будет. Новиков, обыскать пленных. Всех ведём с собой!

Смущённая группка пленных топталась в сторонке, ожидая своей участи и опасливо взирая на победителей, к коим снова возвращалась человеческий облик после одичалой, звериной грызни.

Грач же занялся своей раной. Порез был действительно неглубоким, но крови натекло много. Пришлось попросить одного из бойцов, чтобы помог промыть и перевязать. Больше всего опасений внушала не сама рана, а инфекция, которая могла вызвать сепсис.

Спустя полчаса солдаты Гранина доставили нескольких раненых на их собственных брезентовых полотнищах. Грач осматривал тех, кого несли, ища своих. Четверо тащили Вальцева. Тот с пулевым отверстием в груди находился без сознания, и было похоже, долго не протянет. Следом принесли парня из второго отделения — почти мальчишку с худым лицом и печальным взглядом. Он смотрел в безмолвное небо, руки зажимали резаную рану на животе, и сквозь пальцы сочился алый сок.

Кошку так и не принесли. Это значило, что тот не подлежал эвакуации. Одним ветераном стало меньше. «А я ещё жив, моя очередь до сих пор не настала», — думал Грач, глядя на поле брани.

Короткий день уже начал подыхать под давлением темнеющего, ватного неба. В тоске безжизненных полей звучали выстрелы, долетающие из села. Немцы снова сцепились с арьергардом.

Подполковник поторапливал капитанов, те — нижних чинов. Все спешили уйти. Трёх раненых взгромоздили на брошенные двуколки, остальных понесли сами — каждого вчетвером. Пленных повели в середине строя.

Рота выбралась из зарослей на хлипкую колею. Солдаты устало шагали под музыку непрекращающегося боя, что разносился винтовочной злобой над мертвеющими осенними просторами.

Глава 18

С самого утра поле гремело, и плескалась земля от края до края. Ближайшие скопления деревьев превратились в обрубки, торчащие тощим частоколом над безжизненной пустошью. Немецкая артиллерия в очередной раз обрушила на окопы всю свою бездонную ярость. Грачу казалось, что он уже начал привыкать к жутким разрывам, предваряемым режущим душу воем, хотя и предпочёл бы не слышать их дикую какофонию. К смерти он и прежде относился не то чтобы с большим трепетом, но теперь чувство самосохранения окончательно притупилось. Однако было кое-что, чего он терпеть не мог — ощущение беспомощности.

Рота рыла окоп, а Грач, как обычно, следил за взводом, расположившись вместе с другими унтерами на дне длинного, кривого рва, где людей было столько, что некуда винтовку поставить. Сгорбившись, солдаты сжимались в ком нервов, желая лишь одного: прекращения огненного кошмара, сотрясающего до самого основания землю и человеческие души.

Тем не менее работа кипела: лопаты лязгали и чиркали на всём протяжении прохода. Замызганные люди в шинелях суетились, как полчище муравьёв.

— Расступись! — донеслось со стороны тыла, и мимо работников, отпрянувших к стене, протиснулись шестеро солдата с тяжёлыми патронными ящиками.

Спустя пять минут, снова кто-то потребовал пройти. На этот раз спешили люди со сложенными носилками, на которых вскоре в обратную сторону понесли раненых.

Последним тащили бойцы с оторванной рукой. Он жутко орал. Кусок рукава, наспех завязанный бинтом, беспомощно свисал с носилок. А чумазые лица санитаров с ожесточением таращились вперёд пустыми, потускневшими глазами, и орали, прогоняя с прохода солдат.

До третьей линии, где сидел первый батальон, снарядов долетало мало, большинство падало на передовые позиции, и Грач старался не думать, что там творится. За утро германская артиллерия третий раз утюжила русскую оборону, которая держалась невероятным усилием воли и постоянным подбрасыванием подкреплений в безумную топку сражения.

Последние дни слились в одно сплошное вязкое марево. Бойцы шли, копали, потом опять шли, продолжая отступать в неизвестность. На второй день недалеко от Лодзи полк окончательно врос в землю и уже вторые сутки отбивал германские атаки, параллельно расширяя сеть траншей. Враг пёр волна за волной, перемежая наступательные порывы ударами артиллерийского кулака. Немцы изводились в отчаянных попытках сломать последний рубеж обороны, но пока безуспешно.

А «солдатское радио» несло невесёлые известия, будто бы немцы прорвались где-то на северо-западе и уже окружали вторую армию. Снова. Происходящее отдалённо напоминало то, что случилось в Восточной Пруссии, но сейчас русские войска не отступали, а зарылись в поля и упрямо стояли на своём, не давая противнику сомкнуть удавку.

Ситуация выглядела крайне скверной, никто не знал, чем закончится битва, но Грач надеялся на благоприятный исход. В прошлой жизни он не слышал о какой-либо катастрофе в Польше в четырнадцатом году. Отступление будет лишь в пятнадцатому, а Лодзинская операция не оставила сколь-либо значительного следа в общественном сознании. Но эта неизвестная для многих битва всё равно уносила жизни десятков тысяч людей — безымянных, безликих воинов, которым даже памятник никто не поставит на братскую могилу.

— Всем головы вниз! — закричал фельдфебель, появившийся в траншее. — Прекращаем работу! Перерыв!

Люди оторвались от копки, поставили рядом с винтовками лопаты и уселись плечом к плечу в только что сооружённом проходе. У Грача от непрекращающегося грохота звенело в ушах. От каждого упавшего «чемодана» сотрясалось всё нутро. Взрывная волна проносилась сквозь землю, сквозь людей, и в голове снова рождалась сверлящая боль.

Сосредоточенно и подавленно сидели люди, слушали, как повсюду, то ближе, то дальше рвётся смертельное железо, рассыпаясь на рваные осколки, и, казалось, конца-края не будет гремящему кошмару…

Когда на просторы опустилась тишина, никто не верил, что она продержится долго. На чумазых, обросших щетиной, отощавших лицах читалось тягостное ожидание.

— Рота, выдвигаемся на передний край! — взлетел над траншеями охрипший фальцет Лешкова. — Быстро, быстро! Германец ждать не будет! За мной! Все за мной!

— Вот и наша очередь настала, — проговорил Ванин с нотками обречённости в голосе. — Ну пошли, что ли.

Последние дни первый взвод сидел на запасных позициях. А теперь пришла пора и ему отправиться в пекло. Это значило, что там уже мало осталось живых.