Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 43

Но пока позиционной войны не было, полки постоянно маневрировали, маршируя десятки и сотни вёрст, и редко засиживались на одном месте.

За строительством хода сообщения взвод и застала следующая атака. Выстрелы прокатились волной по всей линии фронта, германцы вылезли из недавно сооружённых окопов и перебежками двинулись в наступление.

Серо-зелёные шинели замельтешили над бесцветным полем, хлопки винтовок хлёстко стегали воздух. Руки Грача, обтянутых кожаными перчатками, снова сжали лоснящееся ложе Мосинки, а глаз с привычным профессиональным безразличием вылавливал цели.

Справа, как и прежде, ругался пулемёт, к нему присоединился второй, скорее всего, неприятельский. На том конце поля сражение бушевало всё яростнее, а на участке четвёртой роты враг опять уткнулся носом в землю, ленивой перепалкой оглашая округу. Пули взвизгивали над папахами, втыкались в бруствер, однако новых потерь пока не было, хотя смерть, носящаяся над строем, могла в любой момент цапнуть случайную добычу.

«Третий есть», — отметил про себя Грач, когда третья пуля покинула канал ствола и настигла жертву. Почти сразу он поймал взглядом следующую цель и замер, терпеливо ожидая, когда спрятавшийся противник покажется над израненным полем. Голова высунулась, но быстро пряталась. Грач, чуть было не нажал спуск, но вовремя отнял палец от крючка. «Не торопимся», — приказал он себе.

Он забыл о летящем над головой свинце и о тех, кто находился рядом, его поглотил охотничий азарт. Грач высматривал, выжидал, а потом наносил удар. Три из четырёх выбранных целей были поражены, и лишь один раз рука дрогнула, когда в момент выстрела рядом кто-то вскрикнул. Это был парень из второго отделения, которому в глаз попала земля.

А теперь четвёртый немец ожидал своей очереди, лёжа в холодной тверди. Он всё-таки поднял голову над травой и задержал достаточно долго, чтобы мушка сошлась с целиком. Пуля прошила ещё один пикельхельм.

«Четвёртый», — подытожил Грач.

Он выбрал следующего вражеского солдата, каска которого шевелилась над краем воронки, взял на мушку, но голос капитана отвлёк:

— Четвёртая рота, отступаем! За мной! По ходам сообщения!

— Что случилось? — удивился стоящий рядом Щербин. — Почему отступаем?

Грач тоже не понимал причины, но он был обязан дублировать приказ, что и сделал. Закинул на плечи мешок, сухарную сумку и, подгоняя взвод, стал проталкиваться к недавно вырытому ходу сообщения. Впереди, пригнувшись, суетилось первое отделение.

Свернули в проход, пробежали метров пятьдесят, петляя по его изгибам, и высыпались в поле. Ориентиром была мельница, воздвигшаяся за щетиной голых деревьев. Слева и справа шли другие подразделения, и поле заполонили разрозненными группами людей, спешно покидающих передовую линию обороны, а за спиной разносились выстрелы: арьергард прикрывал отход.

Взвод перебрался через ручей — такой узкий, что его можно было перешагнуть без особого труда, пересёк дорогу. По обе её стороны торчали скелеты деревьев, на которых трепыхались последние желтовато-коричневые ошмётки листвы. Мельница приближалась. Возле неё толпились привычные тыловые двуколки. Там царила суета. Обозники спешно амуничивали лошадей, а завидев бегущих солдат, побросали всё имущество и тоже помчались прочь, вливаясь в ряды отступающих.

Отойдя на расстояние, где вражеские пули уже не представляли большой опасности, капитаны стали созывать роты. Услышав знакомый голос Лешкова, Грач окликнул четвёртый взвод, дождался, пока подтянутся все тридцать с лишним уцелевших бойцов, и повёл их к бурой колее, прорезавшей поле и уходящей к сизой кромке леса.

И вот под ногами снова хлюпала толчёная, холодная грязь, взбитая десятками колёс и копыт. Мокрый снег, постепенно превращающийся в постылый, осенний дождь, падал и таял, становясь частью земной жижи. Бледная хмарь висела над равниной, мир превратился в зябкое, мокро-серое полотно.

Продвигались к селу, крыши изб которого рассредоточились по линии горизонта. Колокольня часовни одиноким перстом белела вдали. Знакомым, холодящим душу треском пронеслась под навесом туч шрапнельная очередь. Белые клочки ваты заполонили небо, и чёрной дымкой рванул снаряд шагах в пятидесяти. Взвод без приказа нырнул в бурьян на обочине. Грач отскочил с дороги плюхнулся среди высокую, жёсткую растительность. Он не видел, что происходит вокруг, только слышал, как воздух содрогается от тяжёлых хлопков, сливающихся в продолжительные раскаты. Опять страх навалился учащённым биением сердца.

Но на этот раз артиллерия резвилась недолго. Пощупала поле, припугнула отступающих и замолкла. Грач поднялся одним из первых, оценил обстановку, окинул взглядом тех, кто следовал за ним: потерь не заметил. Люди поднимались, поправляли шинели, мешки, вопросительно смотрели на командира.

— Вот же едрёна вошь! — ругался один из бойцов, оглядывая пропитанную жидкой грязью полу шинели. — Угораздило же меня! Лужа проклятая прямо под ногу подвернулась.

— Искупаться, поди, захотел? — весело подзуживал его Черенцов. — Что, как водичка? Бодрит?

— Да типун тебе на язык, балабол! — разозлился солдат.

— А ты не ворчи. Говорят, грязевые ванны полезны для здоровья.

— Взвод, становись! — крикнул Грач, поправляя кобуру Маузера и прочую поклажу, свисающую со всех сторон.

Рота продолжила путь резвым маршем, быстро добралась до села, да там и остановилась на привал. Бойцы расселись вдоль обочины, кто на мешок, кто на полотнище палатки, а кто прямо на жидкую траву, гадали промеж себя, как жить, как помирать, где враг, а где свои, и долго ли ещё прикажут сапоги мочить в холодном супе из воды и земли.

Грач рассудил, что неплохо было бы залезть на колокольню и осмотреться. Пошёл искать капитана, чтобы спросить разрешения, наткнулся возле крайней избы на Павлюкова и Фавицкиого.

— Дело, может, и полезное, но приказано ждать, — сказала подпоручик. — Капитан с минуты на минуту вернётся, пойдём дальше.

— Далеко отступать планируем? — спросил Грач.

— Вот Лешков и пошёл выяснять. Возвращайся к своим и жди приказа. Долго сидеть не будем.

В это время мимо прошлёпали по лужам кони, тащащие зелёные, забрызганные дорожной жижей двуколки. Их было три, а следом, немного отстав, плелись две походные кухни в сопровождении кашеваров, каких-то безоружных тыловиков и группы людей с ранеными на руках во главе с фельдшером, чья замызганная повязка с красным крестом стала цвета шинели.

Грач вернулся к взводу, снял вещмешок, бросил в траву, сел. Снег окончательно превратился в противную морось, под которой разбухали и тяжелели шинель и папаха. Солдаты скручивали цигарки, нервно дымили, гудели беспокойные разговоры под аккомпанемент простуженного кашля и шмыганье носов.

— Что-то выяснил? — спросил Ванин. — Что офицеры говорят?

— Павлюков сказал, скоро выдвигаемся, — сообщил Грач. — Подробностей не знаю.

— Странно, что мы отступили, — Щербин оттирал травой большое пятно на шинели.

— Манёвры, называется! — сообщил важно Вальцев с нескрываемым сарказмом. — Герман туда, а мы сюда, герман опять туда, а мы сбоку и хрясь! Енто целая стратегия, братцы! Понимать надо. Только енто не нашего ума дело, братцы. Большие генеральские головы в штабах кумекают.

Грач не стал говорить свои догадки, чтобы лишний раз не угнетать личный состав. Отступление могло стать следствием прорыва германцами линии обороны. Вероятно, предпринималась попытка окружения, и чтобы не оказаться в кольце, третий полк стремительно бежал из-под удара.

— Чой-то паршиво они кумекают, — усмехнулся Кошка. — То наступали, теперь отступаем. То туда, то сюда. Не вяжется ихняя стратегия. Сюда шлёпали, шлёпали по грязи, а теперь что, скажете обратно шлёпать?

Даже сейчас, после окопного сидения, Кошка имел относительно опрятный вид. Шинель была чище, чем у большинства, складки были расправлены. Да и сам он выглядел удивительно умиротворённым, словно не воевать шёл, а грибы собирать, сидел и ухмылялся сквозь подкову усов. И Грач подумал, что вот, дескать, у человека мир в душе. Последний месяц — сплошные мытарства, а Кошка спокоен, как удав. Всё по полочкам внутри себя разложил и доволен.