Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 42

— Это… опасно? — раненый уставился на Грача тусклым взглядом, в котором читалась скорее усталость, чем страх.

— Надеюсь, нет. В рубашке родился. Полдюйма ниже, и ты бы уже не разговаривал. Перевяжите его!

— Это фельдшер только сумеет, — растерянно произнёс стоящий рядом солдат с глупой физиономией и круглыми, бестолковыми глазами.

— А сами не справитесь? Чёрт. Не тому вас учат, — Грач достал из обшлага шинели пострадавшего перевязочный пакет и занялся бинтованием головы. Раненый кряхтел, скрипел зубами от боли, но терпел.

По окопу пробрался фельдшер с толстой сумкой на боку и повязкой с красным крестом на рукаве — весь испачканный, вспотевший, с пятнами чужой крови на шинели.

— А здесь что? Ранение в голову?

— По касательной, — сказал Грач.

— Кто бинтовал?

— Я.

— Неплохо. Эй, приятель, — фельдшер посмотрел в лицо раненого. — Есть тошнота, головокружение?

— Как будто нет, — ответил солдат. — Перед глазами до сих пор рябит.

— Появится, топай в лазарет. Знаешь где? Там, у мельницы.

— Понял.

Не задерживаясь ни минуты, фельдшер стал пропихиваться дальше мимо жмущихся к стенке бойцов. Тем временем четверо молодцев с носилками, наконец, добрались до Портнягина и понесли того в тыл.

Грач вытер остатками бинта руки, пролез на своё прежнее место, где так и валялись вещмешок, сухарная сумка и котелок.

Окоп погрузился в ожидание. Над просторами гудело близкое сражение, а пятна мокрого снега облепили вывернутую снарядами почву, придавленную сапогами траву, бруствер, на который ровным рядком прилегли винтовки. Холод и нервная истома пробирались под шерстяную рубаху.

Теперь по левую руку от Грача вместо Портнягина сидел молодой боец с трёхцветной окантовкой погон. Не сразу вспомнилась фамилия — вольноопределяющийся Щербин. Тот появился с пополнением три недели назад. Безусый, со строгим лицом и широкими веками, парень отличался от деревенских более сдержанным, скромным поведением. Но в нём чувствовалась сила духа.

Он сидел в окопе и бессмысленно вертел фотокарточку с изображением девушки.

— Ждёт? — спросил Грач.

— Да, господин взводный, — ответил Щербин. — Мы помолвлены.

— Ты институт окончил или только гимназию?

— Гимназию окончил и сразу записался. А вы?

— Меня призвали. Ещё до войны. Тоже после гимназии.

— Я слышал, вы участвовали в боях в Восточной Пруссии. Правду говорят?

— Случалось.

— Каково там было, если не секрет?

Грач не умел часами молоть языком, как некоторые, сочиняя разудалые истории, поэтому ответил кратко:

— Так же, как и здесь, только тепло. Почему решил пойти на фронт?

— Не мог остаться в стороне, когда страна ведёт войну с врагом. Подумал, что тоже должен участвовать, — прозвучала фраза несколько подавленно, глухо, словно парень жалел о своём решении.

— И как впечатления?

Щербин хмыкнул:

— Мне сложно их выразить, господин взводный. Сижу вот, думаю над происходящим. Как бы сказать… Всё немного не так… Не так, как я себе представлял.

— М-м, — произнёс Грач глубокомысленно.

— Мы три недели ходили-ходили, — продолжал Щербин, поняв, что его действительно хотят выслушать. — А теперь сидим тут.

— Ага, доходились.

— Нас же просто уничтожают! Этот обстрел… Они ведь могли всю роту стереть в прах, смешать с землёй, если бы чуть-чуть скорректировали огонь, — Щербин убрал фотографию за пазуху.

— А ты думал?

— Думал, будет по-другому. Получится проявить себя в бою.

— Погеройствовать хотел?

Щербин в беззвучном смешке оскалил два ряда чистых, ещё не тронутых гнилостью зубов:

— Были такие мысли.

— Реальность обычно не оправдывает ожидания. Привыкай.

— Как будто, и правда, так. Но я всё равно намерен бить врага. Вы не думайте, что я струсил. Эх, только бы от снаряда не погибнуть.

— Молодец. Если переживёшь этот бой, к следующему наверняка получишь повышение. Ладно, отдыхай, пока опять немцы не попёрли.

Грач встал у бруствера и прильнул к биноклю. Пустело разочарованное поле, пожирая мокрый снег. Тот безнадёжно падал в ямы, плавно сменяясь дождём, что оседал каплями на стёклах бинокля. Голоса раненых летели к насупившемуся небу. Облезлая сырость тяжелела тоской близких звуков боя и далёкой канонадой.

Несколько солдат отправились к полевой кухне. Едва ушли, почти у самого окопа рванули три снаряда. Осколок прожужжал совсем близко озверевшим шмелём, и снова позиции четвёртой роты наполнились выжидающей тишиной.

Когда, спустя час, посыльные принесли котелки, еда уже подостыла. Но жители окопов всё равно жадно набросились на противную с виду жижу, где плавали толстые куски картошки, моркови и жилистые мясные обрезки.

Грач наворачивал похлёбку. Голод во время похода стал обычным делом, он неотступно следовал за солдатами, поскольку кормёжка была в лучшем случае два раза в день, да и та вовремя подавалась лишь на днёвках. Стоило двинуться в путь, так сразу, либо кухни отставали, завязнув в болоте дорог, либо прекращался подвоз продовольствия.

Не успел котелок опустеть, как снова разлетелись над окопом решительные голоса командиров рот. А в поле грянули германские приказы, возвещающие о следующей атаке. На горизонте показалась новая лавина цвета фельдграу, упорно катящаяся на тонкую линию обороняющихся.

Грач доел последнюю ложку, кинул котелок к вещам и повторил приказ капитана, добавив, чтобы взвод целился лучше.

— Ну давай, идите сюда! И вас возьмём тёпленькими! — задорно крикнул Вальцев. — Братцы, не подведи! Обеспечим герману тёплый приём!

— Они к нам в плен сдаваться идут! Как и предыдущие! — поддержал взводного Ваня Чернецов, не утративший оптимизма.

Бодрый тон этих двоих парней воодушевлял солдат в холодной, сырой канаве. Одержав первую победу, бойцы были полны решимости вырвать у германцев вторую. Но Грач, как всегда, не питал иллюзий. Он не знал, сколько будет атак и обстрелов, и готовился просто продолжать свою безжалостную работу, пока сможет держать в руках оружие.

Глава 17

Вторая немецкая атака тоже не достигла цели. Пулемёт, стабильно работающий на правом фланге, остановил и её. Германцы так и не дошли до штыкового боя, залегли в четырёхстах-пятистах метрах и стали зарываться в землю, редко отстреливаясь. Грач в бинокль видел лишь мелькающие шипы касок над бугристой поверхностью, покрытой пучками высохшей травы.

Не прошло и получаса, как вся мощь германской артиллерии опять обрушилась на окопы, но на этот раз долбила правее, пытаясь утихомирить настойчивый пулемёт. Задрожала земля и взлетела ошмётками в небо, а взвод попрятал головы и смирно сидел в подавленном ожидании.

После обстрела германцы вылезли из траншеи, опять двинулись вперёд. Какое-то время пулемёт молчал, и уже стали появляться нехороши мысли, но вскоре звонкий, автоматический стук на правом фланге наполнил души обороняющихся надеждой, а бегущие к окопу человеческие фигурки легли на полпути.

Подсумки и патронташи стремительно пустели, требовалось пополнить боекомплект. Патронная двуколка подъехала почти к самому окопу. Германцы сразу же открыли по ней огонь, и бойцам пришлось вытаскивать ящики под свист пуль. Чудом никто не пострадал. После этого Лешков приказал вырыть траншею, ведущую в тыл. Там находилась резервная линия окопов, где засел четвёртый батальон, а дальше, у мельницы, стоял обоз первого разряда вместе с кухнями и перевязочным пунктом.

Работу поручили третьему и четвёртому взводам. В который раз солдаты взялись за лопатки и кирки, чтобы проковырять в земле очередную канаву. Глядя на работающих людей, Грач думал о том, что именно так и рождалась позиционная война. Полки шли друг на друга, останавливались под пулемётным огнём и закапывались в землю. Со временем окопы углублялись и множились, появлялись укрытия, разветвлённые ходы сообщения, ряды колючей проволоки, и в итоге две армии намертво вставали друг напротив друга и сидели в земле месяцами, не в силах ничего предпринять, кроме как сыпать «чемоданы» на головы неприятеля.