Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 41
Когда грохот, наконец, затих, уши мало что слышали. Звуки доносились, как сквозь пробку. Грач поднял голову над бруствером и в бинокль оглядел затянутое дымом поле. Снег продолжал молчаливо падать в тяжёлой вонючий туман, словно ничто не случилось, и таял на траве, на вывороченной почве, на бледных лицах.
Из ближнего тыла к окопу устремились фельдшер и носильщики. Вытащили какого-то парня, понесли бегом, пока опять не началось.
— Это наш? Что с ним? — спросил Грач.
— Мой! — ответил Вальцев. — По башке камнем дало. Он и очумел.
Вдалеке раздался торопливый окрик:
— А ну, куда? Стоять! Стоять, а то пристрелю!
В соседней роте как будто кто-то не выдержал и самовольно дёрнул из окопа, но в четвёртой пока все смирно сидели на местах.
Сквозь дым долетели каркающие приказы. Даже не зная немецкого языка, Грач интуитивно улавливал смысл некоторых команд. Сейчас они означали близость атаки.
— Рота, к бою готовсь! — рявкнул капитан Лешков, сидевший в передовом окопе вместе с личным составом.
Грач проорал команду для взвода и убрал бинокль в чехол. Помутневший взгляд всматривался сквозь рваные клочья дыма, уносимые ветром. Местность была слегка выпуклой, и этот рельеф скрывал всех, кто находился дальше четырёхсот метров от окопа. Тем временем где-то уже залаяли пулемёты, заговорили винтовки громко и кучно.
Вначале над травой показались головы, потом фигуры по пояс. Они усеивали собой весь горизонт, двигались в полный рост, не залегая, не пригибаясь, быстро сокращая дистанцию.
Грач, как обычно, не торопился тратить боекомплект, скрупулёзно выбирал жертву, выжидал, и когда решал, что шанс поразить цель больше, чем промахнуться, жал на спуск.
Работа шла неспешно, а волна фельдграу быстро катилась вперёд под громогласные звуки пальбы. Весь окоп грохотал винтовками, от них в сыром воздухе поднимался дымок пороховых газов, а фигурки продолжали переть в атаку. Некоторые падали, их места занимали другие. Движение безликой массы было неумолимым, как селевой поток, низвергнутый с гор, и, казалось, идут не люди, а одинаковые манекены, коим плевать на пули и смерть.
— Братцы, их слишком много! — завопил какой-то новобранец неподалёку.
— Работаем! — приказал Грач. — Стреляем точнее! Не останавливаться!
Он уже истратил первую обойму. Зарядил следующую. Сосредоточился. Фигуры вражеских солдат стали значительно крупнее, но теперь они двигаться перебежками и постоянно ныряли в остатки травы и воронки. Грач находил цель, ждал, пока та поднимется, и рубил одним выверенным выстрелом.
И всё же работа шла слишком медленно. Времени стремительно утекало. Цепи неумолимо ползли к последнему рубежу, после которого останется не больше минуты, чтобы остановить живую стену. Звонко долбил пулемёт, но на другом участке. С четвёртой ротой не было ничего скорострельного. Солдатам оставалось полагаться только на свои винтовки, и каждый, кто сидел в окопе, чувствовал себя беззащитным против прущей напролом толпы, готовой насадить на штыки обитателей одинокой, узкой канавы. В такие моменты требовалась особая прочность нервов, чтобы не побежать и продолжать вести прицельный огонь.
Противник залёг, некоторое время шла яростная перестрелка в ожидании решающего рывка. Во взводе кто-то закричал, что его зацепило. Грач не обращал внимания. Он положил перед собой пять обойм, чтобы далеко не тянуться, и наблюдал за пикельхельмами, которые то там, то здесь приподнимались над травой. Он поразил двоих, стал вылавливать третьего, но тут германцы поднялись стеной шинелей и с победным воплем ринулись вперёд.
Наступила решающая минута. Враг либо добежит, и тогда рукопашный бой неминуем, либо остановится. Грач почти не целился, клал в плотный вражеский строй пулю за пулей настолько быстро, насколько позволял механизм магазинной винтовки.
Цепкий взгляд выхватил из толпы отличающуюся от всех фигуру: отсутствие лишней амуниции выдало приоритетную цель. Первая пуля новой обоймы досталась немецкому офицеру. Тот лёг, а рядом с ним упал ещё один германец, срезанный другим метким стрелком. Цепь была уже совсем близко, оставалось не более ста метров до столкновения. Она редела, но не останавливалась.
И вдруг немцы залегли.
Те, кто шёл в строю, были обычными людьми, а не бесстрастными марионетками, они тоже боялись и имели предел прочности. Голоса тех, кто остался в поле, отчаянно зовущие на помощь и воющие от нестерпимой боли, являлись тому лишним подтверждением.
— Самойлова убили! — воскликнул Вальцев. — У нас убитый!
— Не прекращать огонь! — призывал Грач. — Не прекращать! Стрелять, пока не побегут!
«Самойлов? Кто такой?» — проскочила в голове мысль. Кажется, парень был из ветеранов, коими на фронте становились за месяц-два, участвовал в боях под Варшавой, но его лицо не удавалось выделить в череде бесконечных усатых физиономий. Теперь и его настигла пуля. Недолго ему сопутствовал удача.
Один из солдат вылез из окопа и помчался в тыл.
— Куда? — Грач заметил беглеца. — Ванин, это твой⁈
— Его зацепило! — ответил Ванин. — Он — к фельдшеру.
Во взводе выбыли уже трое: один убитый, двое раненых. А день только начинался…
Левее под отчаянные лающие призывы германского офицера строй серо-зелёных шинелей снова поднялся и двинул вперёд, и моментально сквозь победное «Хура!» прорвались крики боли. Противник до окопа не дошёл, снова растёкся по траве и воронкам.
— Рота, за мной! — а это уже заголосил капитан Лешков. Тот первым вылез на бруствер с шашкой наголо. — Врукопашную, братцы! Ура!
Манёвр стал полной неожиданность для Грача. Он прекрасно знал, что обороняющие часто встречают наступающих ударом штыков. Считалось, что такой отчаянный шаг возвышает боевой дух личного состава и позволяет удержать людей от бегства перед лицом врага. Да и колоть было легче, когда находишься вровень с противником, а не сидишь в яме. Но в штыковые атаки грозили большими потерями.
И всё же капитан решился. Серые шинели неуклюже полезли на бруствер. Грач тоже выкарабкался, достал Маузер, удерживая винтовку в левой руке, повторил приказ для взвода и побежал вперёд, увлекаемый героическим порывом толпы. От русского «Ура» содрогнулись просторы. Услышав громогласный рёв сотен глоток, залёгшие германцы повскакивали и бросились прочь.
Хлопнули выстрелы. Рядом с Грачом кто-то вскрикнул и упал. Палили те, кто не убежал. Они успели сделать лишь один залп, а потом бросили оружие и вытянули руки над головой. Грач встретился взглядом с ближайшим германцем — коротким, большеголовым. Тот стоял и тупо таращился на наступающих. Его глаза не выражали ничего. Ствол Маузера уставился в грязную усатую физиономию. Выстрел, и человек рухнул в воронку, с головы слетела кожаная каска в матерчатом чехле.
— Нихт шиссен! Нихт шиссен! — заверещали оставшиеся, а несколько человек, охваченные паникой, бросились наутёк. Грач нацелил оружие в спину одному.
— Что делаете? — оказавшийся рядом Бортник схватил Грача за руку с пистолетом. — Они же сдаются!
Грач резким рывком высвободил запястье:
— Они стреляли!
Он всё же выстрелил вслед бегущим, но не попал. Обернулся, чтобы оценить потери. Позади на истоптанной земле лежал Портнягин, держался за живот и шевелил ногами, негромко постанывая. Кроме него, на краю воронки парень из соседнего взвода, прижав к себе окровавленную ладонь.
В плен взяли человек двадцать германцев. Всех их, согнанных в растрёпанную, безоружную кучку, капитан велел обыскать и вести в тыл. Рота вернулась в окоп, забрав с собой Потрнягина и второго, с повреждённой рукой.
— Братцы, что же это такое, — Портнягин слабо шевелил губами, а глаза шарили вокруг и цеплялись за окружающих, словно ища спасения. — Меня… ранили… Я жить буду? Буду?
В окопе сидел ещё один. По его лицу стекала алая жижа. Руки, усы и валяющаяся рядом папаха — всё было в крови.
— Что с ним? — Грач сам подошёл и осмотрел пострадавшего. Тот вскрикнул, стоило нащупать опухшую рану в спутанных волосах. — Ага, понятно. Как будто по касательной прошла.