Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 40

Жужжание стало быстро удаляться и стихло. Люди поднимались и всматривались в небо, пытаясь понять, улетел враг или ещё кружит где-то в опасной близости. От воронок шёл дым.

— Раненые есть? — спросил Грач.

Никто из взвода не пострадал, отделались испугом. Капитан залез в седло и приказал двигаться дальше. Двести с лишним человек, ненадолго выбитые из походной рутины экстраординарным событием, продолжили свой монотонный путь…

Глава 16

Тихий, мокрый снег падал, исчезая в поникшей траве, на папахах и шинелях солдат, стоящих в неглубоком окопе и беспокойно глядящих на безликую равнину. Впереди на горизонте протянулась тонкая, прозрачная полоска леса, а справа вдали густели сосны тускло-зелёной грядой. Утро ознаменовалось тягостным ожиданием вражеской атаки.

Грач усердно вглядывался в даль, то и дело прикладывая к глазам бинокль. Винтовка лежала на бруствере. Полк забился в спешно вырытые канавы посреди мокрого поля. Вокруг царила пустота, давящая гулом артиллерийской канонады.

Справа выстроилось первое отделение. Здесь были и те, кто выжил в предыдущей битве — Буркало, Кошка, Воробьёв, Чугунов, совсем недавно ходившие под непосредственным командованием Грача, и те, кто прибыл с пополнением, в том числе ефрейтор Артамонов. Первое отделение Грач считал лучшим, поэтому и назначил руководить ими серьёзного, ответственного Бортника, который пока что производил благоприятное впечатление, а легкомысленного Вальцева направил во второе.

Трое в первом отделении кашляли, простуженные холодом и сыростью усталой осени. Кошка более-менее выздоровел, а вот Чугунов до сих пор чувствовал себя скверно. Две недели он стойко переносил болезнь на ногах, а та всё никак не уходила, драла горло надрывным кашлем.

Во втором отделении выделялся Васька Чернецов — высокий малый атлетического телосложения, отличающийся задорным, неунывающим характером и нечеловеческой выносливостью. Даже после дня ходьбы, когда большинство парней валилось с ног от усталости, он оставался весёлым и полным сил.

Всю вторую половину октября третий полк провёл на марше, топтал дорожную распутицу в дождь и снег, ночевал в палатках на пучках соломы. Через несколько дней после выхода с первой стоянки начались проблемы с питанием. Из-за отсутствия муки пекарни перестали выдавать хлеб, а когда хлынули дожди, кухни завязли в грязи, сильно отстали, и пару дней личный состав сидел на одних сухарях. Подвоз продовольствия со складов прекратился, но каптенармусы и кашевары пока находили выход из ситуации: покупали картошку и мясо у местных жителей, благодаря чему полк продолжал получать горячие обеды.

Грач и его взвод не участвовал в фуражировке, но каждый солдат собственным желудком чувствовал проблему с провиантом. Гужевой транспорт был не в состоянии оперативно снабжать группировку войск, отдалившуюся от складов на более чем сотню вёрст.

После почти трёх недель голодных, грязевых маршей никто уже не понимал, куда и зачем идёт. Люди уставали, болели, теряли боеспособность. Грач за эти дни отправил в лазарет шестерых из своего взвода, за что удостоился порицания от нового фельдфебеля. Потом четверо вернулись, а двое слегли надолго, вероятно, с воспалением лёгких. Но больных, кто вопреки всем невзгодам продолжал топать в строю, было значительно больше.

«Солдатское радио» или, проще говоря, вездесущие сплетни, которые непрерывно циркулировали в полку, вещали, что вражеская армия потерялась, и Грачу было дико об этом слышать. Но он вспоминал, на каком уровне находится разведка в этот период, и вопросов становилось меньше. Небо контролировали немецкие аэропланы — пока ещё немногочисленные, но уже играющие важную роль в боевых действиях. Чем занимается русская авиация, было непонятно.

И вот два дня назад командование объявило, что скоро вторая армия снова вступит на германскую землю. По этому случаю полковой священник отслужил молебен, и многие солдаты воодушевились, увидев цель своего пути.

Другие же восприняли новость более настороженно, скептически, припоминая, чем закончилось путешествие в Восточную Пруссию. В числе таких был и Грач. Его сомнения основывались на обрывочных исторических сведениях. Он понятия не имел, как должна развиваться Лодзинская операция, но одно знал наверняка: второго похода в Германию не состоится.

Так и получилось. Утром полки снялись с места, медленные, неповоротливые колонны пехоты снова двинулись на запад, днём миновали польский городок Кутно, а во второй половине дня пришёл приказ остановиться и окопаться.

До ночи рыли землю, затем полк отвели на ночёвку в тыл. Грач в тот день разводил часовых по окопу на участке четвёртой роты. Темнота была напряжённая, густая, мокрая. Далеко-далеко в хлипкой тишине гудела канонада — звук, который солдаты не слышали уже две недели.

Едва свет нового дня забрезжил над облезлой осенней равниной, роту вытащили из палаток, прогретых дыханием, и сквозь утренний холод повели в окоп. Серые шинели встали плотным рядом в извилистую канаву. С бесцветного, вялого неба повалили мокрые хлопья, и удушливая лапа ожидания сжала души.

Снарядный вой разодрал холодный воздух, взрывы заглушили биение сердца, чёрные столбы поднялись над буро-жёлтыми просторами, рассыпались дымом. Низко затрещала шрапнель, поливая железным дождём поля.

— Взвод, пригнись! — заорал Грач и спрятался за бруствер.

— Эх, посыпал герман горох на наши головы, — рядом уселся Кошка, приготовившись тягостно переносить артобстрел. Несколько солдат перекрестились.

Ковыряла артиллерия невинное поле, снаряды ложились то дальше, то ближе от тощей канавки, минута плелась за минутой, почва ходила ходуном, содрогаясь от многопудовых ударов.

У самого края окопа рванул «чемодан», осыпав землёй папахи солдат, вжавшихся в рукотворную колею до дрожи, до холодного пота. Пронеслась волна воздуха над головами, вздрогнуло нутро каждого.

За последние месяцы Грач не первый раз попадал под артобстрел, но сейчас вражеские батареи, разгулялись ещё сильнее, обрушив на поля и леса всю свою взрывную ненависть. Они нащупывали тонкую ниточку окопа среди обширных просторов, бесновались в огненном неистовстве, которое никак не прекращалось.

Взгляд Грача встретился с одним из сидящих слева солдат — плюгавым Портнягиным с впалыми щеками и жидкой козлиной бородкой. Тот весь сжался, словно ком рвоты в горле, выкатил из орбит глаза и вперился во взводного в молчаливом вопросе: «Когда это закончится?» Парень пришёл с последним пополнением и впервые испытал на себе ярость германской артиллерии. На привалах он много болтал, поэтому все знали, что Портнягин вырос в многодетной крестьянской семьи, что отец его батрачил на помещика, потом уехал на заработки в город и прочее, и прочее. Обычно парень был душой компании, но сейчас и рта не мог раскрыть, сидел, как парализованный.

Грач понятия не имел, когда заткнётся артиллерия, он пытался занять вспотевший от ужаса разум чем угодно, только не мыслями о снаряде, который может влететь в окоп. Настраивался на предстоящий бой. И всё равно при очередном близком ударе, когда взрывная волна била сквозь землю, он невольно вздрагивал, и сердце на миг провалилось в пустоту.

Треснул и раскололся воздух в считаных шагах, на людей посыпались сырые, горячие комья. Кто-то часто, отрывисто завопил.

— Раненые есть? — заорал Грач. — Взвод, раненые есть⁈

Никто не ответил. Возможно, его даже не услышали. Он и сам себя слышал с трудом.

— Успокойся! Успокойся, чёрт возьми! — доносился возмущённый голос какого-то солдата. — Миха, хорош орать! Ты не ранен!

Но Миха, поражённый острым ужасом в самую глубину рассудка, продолжал издавать рваные вопли.

Постепенно пришло понимание, что артиллерия бьёт мимо. Большинство снарядов ложились с недолётом, и только несколько жахнули за окопами в ближнем тылу. Но эта канитель, нависшая нескончаемой угрозой, так выматывала, что даже Грач был готов броситься пузом на штыки, лишь бы не сидеть беспомощным в яме перед ликом слепого случая. Он ненавидел ситуации, когда из рук ускользал контроль над обстоятельствами. Именно под артиллерийским огнём это чувствовалось сильнее всего. В такие минуты Грач ощущал себя жалким слизнем на оживлённом тротуаре, которого в любой момент может расплющить чья-то равнодушная нога.