Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 39

Прибежал вестовой, уведомил, что Грача вызывает поручик Павлюков. Он ждал возле своей палатки.

— Ну что, Родионов, расскажешь, что произошло? Хочу от тебя услышать, как дела обстоят. Пройдёмся, — складывалось впечатление, что поручик Фавицкому не доверял, да и стоило ли удивляться.

Грач и Павлюков медленно побрели мимо палаток и спящих телег. Грач рассказал обо всём, что видел по пути, показал заметки в тетради, упомянул столкновение с казаками в погребе из-за бочки вина, описал финальное сражение и отступление, сделав акцент на снайперской работе во время прикрытия отхода взвода.

— Значит, враг уже на подступах, — сделал вывод Павлюков. — Конницу послал, целый эскадрон. Это не просто разведка. А вы, значит, втроём прикрывали отступление взвода?

— Да, мы не допустили преследования.

— Молодцы. Хвалю. Жаль, конечно, винный погреб не уберегли. Да и бог с ним. Главное, что почти все остались живы.

— Рад стараться. Только скажите капитану, чтобы не посылал командовать разведкой Фавицкого. Он для таких задач слишком… импульсивен.

Павлюков невесело хмыкнул:

— Да уж, попробую. Но не уверен, что получится. Ладно, ступай, Родионов, отдыхай. Хорошо сегодня поработал.

Не прошло и трёх дней, как полк снова топтал сапогами просторы Польши. Накануне раздали патроны и сухари и погнали маршировать по разбитым грунтовкам, а окопы, которые рыли два дня, так и бросили пустыми и бессмысленными.

Четвёртому взводу тоже довелось поучаствовать в земляных работах. Целый день парни долбили ходы сообщения. Грач с четырьмя младшими унтерами руководил мероприятием на своём участке, а точнее, маялся от безделья, наблюдая, как люди ковыряются в земле.

А на следующее утро, когда первый снег робкой белизной окропил тусклую осеннюю тишину, человеческий массив снялся с места и продолжил бесконечный поход. Грязно-серый живой поток хлынул по вязким, давно не просыхающим дорогам.

Опять Грач шагал часами напролёт в строю во главе взвода, наблюдая, как восходит солнце над бурой кромкой леса вдали, как чахнут поля в преддверии зимы, а перед взором маячили затылки, папахи, вещмешки, и над головами колыхался лес штыков. Разные думы роились в мозгу, рутинная ходьба давала много пространства для размышлений, но всё чаще Грач ловил себя на мысли, что разум давится пустотой, словно засохшим куском хлеба.

Приказы и директивы двигали корпуса и армии, словно фигуры на шахматной доске: десять вёрст туда, двадцать — сюда. И простой мужик послушно шагал на опухших от усталости ногах от привала и до привала, думая лишь о семье, о клочке сиротливой земли, заждавшейся пахаря в какой-нибудь далёкой, глухой деревне, да о том, когда эта напасть закончится.

На следующий день небо слегка прояснилось, появились синие проблески, а вместе с ними — аэроплан, который долго кружил над просторами, сопровождая пехотные колонны. Солдаты по большей части с интересом смотрели на фанерно-парусиновую птицу, свободно парящую в необъятной выси. Снизу аппарат казался безобидной игрушкой, никто не видел в нём угрозы. Ну или почти никто.

На долгом привале, когда бойцы лежали в сухой траве, отдыхая перед следующим этапом пути, младший унтер-офицер Бортник был особенно мрачным и всё ругался на германские самолёты.

— Вот же ирод! Всё летает и летает, покоя не даёт. Как стервятник над добычей кружит! Чтоб у тебя мотор заглох, падла!

— Ты чего с самого утра такой недовольный? — поехидничал Ванин, оторвавшись от книжки. — Всё пыхтишь и пыхтишь, как паровоз. Не с той ноги встал?

— А чо он летает всё? Сейчас бы я как взял, да как подстрелил бы собаку! Жаль, не достать.

— И пусть летает. Тебе-то что?

— Ты, видать, не знаешь, что эти стервятники бомбы на города бросают. Глядишь, и на нас скинут.

— На какие ещё города?

— Да хоть бы на Варшаву. У меня родня там. Рассказывали, как третьего или четвёртого числа пролетел такой вот молодчик и бомбу спросил прямо на дома. Людей погибло немерено, и не военных, а самых что ни на есть мирных. А за что погибли? За что он их убил, пёс?

— А что, они и бомбы сбрасывать могут? — Хомяков, прилёгший поблизости, с опаской покосился на далёкую точку в небе.

— Ещё как! Прилетит и тебе на голову — бабах! — распалялся Бортник. — И глазом не успеешь моргнуть.

— Так я его подстрелю, как будет подлетать, — хмыкнул Ванин. — Или вон Никита подстрелит. Правда? Ты же в муху с версты попадёшь.

— Можно попробовать, — проговорил Грач. — Но гарантий не даю. Надо попасть либо в двигатель, либо в пилота. При большой скорости и высоте шансов мало.

— Эх, а вот интересно, — мечтательно проговорил Ванин. — А каково это, под облаками летать?

— Спасибо, мне и на земле хорошо, — проворчал Бортник. — Под облаками только птицам положено, а человеку нечего лезть туда, куда господь не велел.

— А я бы попробовал.

— Добром это не закончится, поверь мне.

Для деревенских мужиков авиация была в новинку. Многие до войны только из газет знали, что человек научился по небу летать, а кто читать не умел, возможно, и слыхом не слыхивал. Для Грача же было удивительно видеть чистое пространство над головой, откуда не грозит ежеминутно смерть.

Тем не менее война плавно переходила в трёхмерное пространство, захватывала небо. И кто бы знал в четырнадцатом году, во что это выльется в далёком будущем. Но и сейчас стоило иногда поглядывать наверх, чтобы знать, что там делается.

Следующий долгий привал состоялся уже через пару часов. Впереди был разрушен мост, который немцы взорвали во время отступление, и пехотные колонны ждали, пока сапёры возведут понтонную переправу.

У одного парня во взводе поднялась температура. Он еле волочил ноги и постоянно отставал. Грач отправил его в лазарет вместе с немолодым солдатом из третьего взвода, страдающим от боли в почке и рвоты. Насморк и кашель стали обычным явлением. Люди заболевали от холодных ночёвок.

Вечером встали квартиро-биваком. Нижние чины — в палатках, офицеры — в избах близлежащего села. Было холодно и сыро, и солдаты, набившиеся в палатки по шесть и больше человек, согревались лишь собственным дыханием, лёжа на тощих пучках соломы, и гадали, что делать, когда грянут морозы. Грач этого тоже не понимал. Он давно позабыл про удобства из будущего и начал привыкать к незатейливому, грубому быту начала двадцатого века. Он не мылся уже несколько дней, вши снова донимали, возились под рубахой и кусали, мешая уставшему организму спать. Но грядущее готовило ещё более тяжкие испытания.

Ночь разразилась выстрелами. Солдаты выскочили из палаток, похватали винтовки. Грач тоже выбежал вместе со всеми в полусонном состоянии. Никто не понимал, что произошло. Вскоре всё затихло, и капитан велел отправляться спать. И только утром, по очередям у походных кухонь пробежал слух, что под покровом тьмы немецкие диверсанты пытались напасть на обоз.

Сегодня солдаты не получили хлеб. Обычно его выдавали каждое утро, но не в этот раз. В ответ на возмущения личного состава кашевары твердили, что задерживается подвоз муки. Пехота всё дальше и дальше уходила от продовольственных баз, и это не могло не сказываться на снабжении.

Но полк продолжал переть вперёд, и обречённый строй шагал сквозь дохлую, постылую осень. А местность вокруг, как и прежде, была плоска и скучная, что глазу не за что зацепиться. И голодный ветер невидимым зверем гудел над равниной, дул в мужицкие рожи, словно пытаясь остановить армейскую машину.

Очередной самолёт появился через два часа после начала пути. Крылатая машина деловито жужжала под облаками, но солдаты почти не обращали на неё внимание. Их занимали дорога, да усталые ноги. И только Грач продолжал пристально следить за аппаратом, обеспокоенный присутствием врага в небе. Тревожный инстинкт овладевал им, когда мелкая, механическая тварь носилась над головой.

И когда аэроплан стал снижаться, Грач заметил это первым, приказал открыть огонь, сам вскинул винтовку, ловя на мушку маленькую точку. Взвод остановился, грянули залпы. Два резких хлопка ударили по ушкам, два фонтана земли расплескались недалеко от дороги, и пехота попадала лицом в траву, а офицеры поспрыгивали с лошадей.