Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 3

Эта хвастливость тоже вызывала отторжение, причём не только у Грача.

— Да хорош брехать, — сказал Горелов. — Вот пойдёшь в бой, там и посмотрим. Ещё ничего не видел, что и как, а уже бахвалишься. Э, Авдеев, прекращая тереть сапоги. Дырку протрёшь. Давай, полы помой, а то натоптали тут…

— Газету бы достать, — Ванин зевнул, прикрыв рот рукой. — Интересно, что пишут. Как оно там, на западном фронте?

Филимонов, привалившись на свой мешок, глядел на копошащихся солдат серыми глазами из-под нависших бровей. В полумраке его лицо выглядело ещё суровее, чем обычно, что совсем не стыковалось с его добродушным характером:

— Да что мне этот западный фронт, мне бы узнать, как дома дела. Последнее письмо ещё летом было, а нонче уже сентябрь заканчивается. Что-то тяжко на душе. Они там, а я… тут ноги стаптываю. Бог дал выжить в одной заварушке, но везти, говорят, постоянно не может.

— Ты всё о себе, да о себе, а я стратегически мыслю, — возразил Ванин. — Только зная общую обстановку на фронтах, можно понять перспективы, как война будет развиваться и когда закончится.

— «Перспективы». Слова-то какие умные. Да я и без твоих перспектив знаю, что надолго мы тут застряли. И что мне прикажешь делать? Старший вот в этом году в реальное училище пошёл. Деньги нужны на форму, на учебники, а я сижу тут несолоно хлебавши. Хоть какую-то копейку домой отправить, а откудова взять? — Филимонов вздохнул. — Ты-то, Ванин, холост, тебе и бед никаких нет.

— Так я тоже не на праздник приехал! — возмутился Ванин. — Меня дома невеста ждёт. Я, может, жениться собирался, а не под ружьё становиться. Ну ничего. Вы же знаете, что французы германцев разгромили недавно на Марне? Вот если дальше так пойдёт, то после Нового Года война и окончиться может.

— А за каким чёртом нам хранцузы эти? — махнул рукой Филимонов. — Нам вон германец и в Пруссии наподдал, да и тут, видимо, по башке клюнет.

— Так мы же силы их оттянули на себя. Ну да, приняли удар, как говорится, но зато и германец получил по зубам!

— Получил он, как же. А теперь на Варшаву попёр, да? Что-то плохо получил.

— Э, вояки, хватит упаднический дух распускать, — вклинился Горелов. — Чего это вы, уже сдаваться собрались? А воевать кто будет? То в Пруссии, а то у нас. Там-то мы ещё неопытные были, а здесь герману намнём бока.

Филимонов поковырялся пальцем в носу, растёр козявку и ничего не ответил. Было видно, как тяжело ему на душе. Многие из тех, кому довелось пережить Восточную Пруссию, совсем не рвались в бой. Они видели, как погибали целые роты и батальоны, знали, каково смотреть в глаза смерти.

— Горелов прав, — сказал Грач. — Под Варшавой, думаю, дела лучше пойду. Но быстро война всё равно не закончится.

— Много ты знаешь, — фыркнул Горелов. — И в каких же книжках про такое пишут, а?

— Слушай, Никит, а ты чего никогда не рассказываешь про свою семью? — Ванин повернулся к Грачу. — У тебя как? Всё в порядке дома?

Грач ответил не сразу. Не хотелось говорить о чужих людях, как о своей семье. Он напряг память, вспоминая, что писала мать Никиты Родионова в последнем письме, полученном пару недель назад:

— Ничего особенного. Отчим хотел пойти добровольцем, но его из-за хромоты не взяли. Поэтому опять запил. Брат на заводе. Ещё не призвали. Остальное по-старому. О чём рассказывать-то?

— Ну как о чём? Невеста-то есть, например?

— Нет.

— А что так?

— Времени не было.

— Ну ничего, вон с георгиевским крестиком на побывку вернёшься, от девок отбоя не будет.

— Смотря в каком виде.

— Что ты имеешь в виду?

— Смотря в каком виде вернусь. По-разному можно. Можно по кусочкам, можно в деревянном ящике.

— Тоже мне, очередной умник! — проворчал Горелов. — Тебя вон солдаты слушают. Чего уши греем? — он стрельнул глазами в парней из взвода, расположившихся поблизости.

Ответил бывший фабричный рабочий Захар Кошка — мужик в возрасте, с усталым, землистым лицом и лысеющей головой. Его широкий, щербатый рот огибала тяжёлая подкова усов.

— Да вы не волнуйтесь, господин взводный. Мы и сами-то всё понимаем.

— Чего ты там понимаешь? Не твоего ума дело понимать! — повысил голос Горелов. — Тебе воевать положено, вот и воюй. А понимать будут те, кому должно по рангу!

Захар был самым аккуратным и дисциплинированным солдатом во всём отделении. Он и сейчас обстоятельно разложил вокруг себя оба мешка, патронташ, свёрнутую плащ-палатку и прочее снаряжение, будто на выставку или для проверки.

— Да-да, а чего мы не знаем-то? — на лице Воробьёва, тоже сидевшего неподалёку, появилась дурная, кроличья ухмылка. — Моему-то папаше работы прибавилось. Часто офицеров хоронить приходится. Гробик за гробиком, гробик за гробиком…

— Молчи, дурак, — цыкнул Горелов. — Слыш, бойцы, чего раскисли? Гармонь есть? Рябов, слышишь? Где гармонь?

Ответил тучный светловолосый парень, часто развлекавший взвод игрой на гармони:

— Рад был бы, господин взводный! Да ведь гармонь в обозе. Сами велели всё лишнее сдать.

— Вот ты ж, лярва… Так иди поищи.

— А разве обоз пришёл? Он, поди, ещё разгружается.

— И кухня ещё не приехала, — вздохнул другой солдат. — Господин взводный, когда нас накормят-то?

— Да будет всё. Вон фельдфебель пошёл разбираться, с него и спрашивай, — Горелов тоже был недоволен тем, что рота голодала с самого утра.

По стеклу редкими каплями застучал дождь, и разговор переключился на погоду. Солдаты стали бурно обсуждать урожай: не сопреют ли озимые из-за частых осадков. На этой почве многие находили общий язык. Была данная тема невероятно близка душе простого крестьянина.

Дверь распахнулась, и в помещение ввалился фельдфебель Лысенко:

— Так, бойцы! Кашеварит сегодня первый взвод. Старший унтер-офицер Титов, дай мне пятерых человек!

— Ну вот, хотя бы накормят, — в голосах солдат прозвучала надежда.

Глава 2

Горизонт содрогался от нескончаемой канонады. Сквозь стену дождя желтела бледная полоска леса за полями. Походные колонны мутно-серой струёй текли по мокрой грунтовой дороге, расползшейся далеко за свои границы и превратившееся в непролазную топь. И по этой чёрной, вязкой каше в обе стороны двигались люди, лошади, телеги. Шмякали копыта по лужам, скрипели колёса, разрезая толстый слой жидкой грязи.

Грач, завернувшись в брезентовую накидку, шагал во главе своего отделения в составе ротной колонны. Два дня, пока полк сидел в крепости, осадки выпадали редко, а на второй день даже распогодилось немного, но к вечеру небо снова затянуло свинцовым одеялом, и ночью на землю хлынула вода.

Шли медленно, с трудом выдирая промокшие сапоги из липкой жижи, полы шинелей покрылись грязью. С фуражек по лицам стекали противные капли, забегающие за воротник. Впереди на лошадях гарцевали капитан и три младших офицера.

Все вокруг куда-то шли и ехали в бесконечном движении. Артиллеристы, сгрудившись расчётами возле каждого орудия, в напряжении всех сил проталкивали свои орудия вперёд, вязли патронные двуколки, запряжённые одной-двумя лошадьми, коих возницы тащили под уздцы. Лезли медицинские линейки, в которых тряслись и изнемогали раненые.

Среди военного транспорта тащились подводы с беженцами. Мужчины, женщины, старики, плачущие дети волокли свой скарб, кто на тощих лошадёнках, да на шатких телегах, кто на собственном горбу. Мирные жители бежали от войны, нагрянувшей без предупреждения в их размеренный быт.

Огромной людской массой текли серые шинели по всем направлениям, запрудив дороги в окрестностях Варшавы. В сторону фронта шли пока ещё свежие подразделения, не утратившие бодрости и порядка, обратно волочились, кто пешком, а кто в повозках ранены, исторгнутые клокочущей бурей сражения, да обозники, на чьих сутулых плечах лежало снабжение всей воюющей группировки.

Каждый выполнял свой долг, каждый спешил по делам, и все вязли в одной беспросветной, дождливой гуще.