Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 38

Грач отпрянул от окна, прижался к стене, чтобы перезарядить винтовку. Его место занял солдат из новой партии, встал в полный рост, упёр приклад в плечо и тут же упал.

— Убит! Убит, братцы! — завопил кто-то в полумраке комнаты.

— Вы двое, оттащите к дальней стене! — распорядился Грач, вперив взгляд в двух ближайших бойцов: — Проверить: дышит, нет.

Обмякшее тело оттащили к столу. Подстреленный не шевелился. Один из парней крикнул:

— Не дышит, господин взводный!

— Возвращайся! Продолжаем! — Грачу не было дела до мёртвого солдата. Того он даже не знал толком. Всё внимание поглотили германцы, сжимающие дом полукольцом. Но кое о чём труп задуматься заставил: следовало осторожнее высовываться из окна. Парни так и делали: быстро выглядывали, палили наугад и вновь прятались, чтобы дослать патрон в патронник. Грач хоронился за стеной только во время полной перезарядки.

Последняя гильза выскочила и звякнула о паркет. Следующая пятёрка патронов заняла в магазине своё законное место, и Грач осторожно приподнялся над подоконником. Треснула от удара деревянная перекладина раны. Он инстинктивно убрал голову. Ещё одна пуля стукнулась в стену в глубине помещения. «Неужели кто-то меткий нашёлся?» — подумал вначале Грач, но потом понял, что вряд ли. Скорее всего, противник пристрелялся по окнам. По два десятка стволов на каждое — и попробуй высунься.

Ванин у соседнего окна тоже пригнулся, не успев выстрелить:

— Вот же падаль! Прямо над ухом щёлкнула!

— Они пристрелялись по окнам! — предупредил всех Грач. — Осторожнее, парни!

— Собаки! Нам теперь не высунуться! Что делать?

Враг действовал грамотно. Подавил огневые позиции и быстро сокращал дистанцию. Пули так и скакали по оконным откосам, добивали остатки стекла, колотили рамы. Завязшие в особняке солдаты потеряли всякий запал. Они жались под подоконниками и к стенам, мешкали, боясь высунуться, либо выставляли на улицу только винтовку и палили вслепую.

А из угла комнаты на Грача снова смотрел кто-то тёмный, большой, расплываясь в скопившемся мраке, и стоило только ослабить концентрацию, как боль в голове вырвалась из-под блока и заполнила собой всё. До скрипа зубов она вцепилась в затылок и беспощадно грызла мозг.

— Огонь не прекращать! — крикнул Грач. — Хватит прятаться! Хотите германских штыков в брюхо?

Преодолевая цепкий ужас и показывая пример, он встал на колено, прицелился. Пули перед самым носом прочесали штукатурку на откосах, одна звякнула об осколок стекла. Он направил все мысли на поиск цели, чтобы не допустить паники. Поймал на мушку перебегающего солдата. Приклад привычно лягнул в плечо, германец споткнулся, согнулся пополам и, сделав два шага, клюнул носом в землю.

Грач спрятался, окинул взглядом остальных. Один Ванин, что прижимался к стене у соседнего окна, последовал примеру командира. Набравшись решимости, он выглянул в окно, пальнул куда-то в поле, тут же спрятался и прокричал:

— Хорош филонить, братцы! Герман лезет! Стреляй!

Из дверного проёма послышался крик:

— Отходим! Приказано отходить!

Этого оказалось достаточно, чтобы солдаты дружно дунули к дверям и, толкаясь, вывалились в смежное помещение, смешиваясь с первым отделением, лезущим из соседней комнаты. Все вместе рванули через главный вход на улицу под хлопки германских винтовок.

В обход особняка мчались другие два взвода, возглавляемые Фавицким. Подпоручик, наконец, понял, в какой заднице оказался, и теперь удирал в числе первых сквозь вязкий, сырой мрак наползающего вечера. Солдаты несли на плащ-палатке раненого товарища. Последним мчался боец без оружия, сгорбившийся и вцепившийся в локоть левой руки.

Минимум один убитый покоился в доме. Грач даже не думал его забирать. Он знал, что в некоторых подразделениях, особенно специального назначения, считается неприемлемым оставлять противнику тела своих ребят, но ему всегда было плевать. Многие верили, что покойника во что бы то ни стало нужно похоронить, как этого требуют обычаи. Грач не был склонен к суевериям и не считал, что мёртвый кусок мяса нуждается в чрезмерной заботе, особенно если это ведёт к жертвам среди живых.

Он думал совершенно о других вещах: о том, что германцы оседлают коней и в мгновение ока нагонят отступающий взвод, просчитывал, как скоро острые сабли вонзятся в головы бегущих. До лагеря оставалось семь-восемь вёрст. Лошадь проскачет это расстояние быстрее, чем пробежит запыхавшийся, обвешанный тяжёлыми мешками человек.

— Воробьёв, Артамонов! — кричал Грач на бегу и вертел головой, пытаясь в гурьбе шумно дышащих людей найти нужные лица. — Ко мне! Вы где?

— Тут, господин взводный! — послышался за спиной голос Воробьёва.

— И я тут! — гаркнул басом Артамонов, которого Грач зачислил в первый взвод вместо прежнего ефрейтора.

— Держитесь ближе ко мне! Давай на обочину! Задержим германцев!

Все трое остановились, жадно и надрывно глотая остывающий воздух.

— Какие планы, господин взводный? — проговорил первым Воробьёв.

— Давай за мной. Устроимся в зарослях. Постреляем.

— Чтобы герман в погоню не бросился?

— Верно мыслишь.

Придорожные заросли хорошо подходили для засады, особенно в сумерках. Три стрелка рассредоточились, найдя себе место по душе. Грач прилёг под кустом так, чтобы видеть изгиб дороги и дом, чей массивный силуэт, возвышался чёрным, угловатым бугром посреди равнины.

Едва снайперы разместились, как из-за дома высыпали германцы. Их смутные фигуры почти сливались с местностью в чернеющем мраке.

Грач выстрелил первым. Следом хлестнули винтовки Воробьёва и Артамонова. Германцы попадали в траву, кто-то завопил диким голосом. Ответные выстрелы прошелестели в рассеянной пустоте. Вечерний мрак прорезали пули, заплясали вдали дульные вспышки.

— На вспышки целься! — прокричал Грач. — Минут пятнадцать их сдерживаем, потом — отходим!

Он рассчитывал, что германцы не рискнут двигаться дальше, встретив огонь из зарослей. До них вряд ли сразу дойдёт, что дорогу держат лишь три человека, а не весь взвод.

Грач с напарниками сидел в траве у дороги и не давал германцам голову поднять. Те довольно быстро отползли за здание и больше не высовывались. Грач не стал ждать, пока враг ринется в атаку и приказал отступать под под покровом навалившейся черноты, срывшей окружающий мир от человеческих глаз.

Спустя час быстрой ходьбы, стрелки добрались до окопов, которые рыл третий полк, пока четвёртый взвод шатался по просторам Польши в поисках противника. В погоню так никто и не ринулся, побоявшись темноты.

Грач считал, что разведка прошла не слишком удачно. Было бы предпочтительнее обнаружить противника, не вступая с ним в контакт. А получилась какая-то ерунда, ещё и людей просто так потеряли. «Ну если командир идиот, то и результат соответствующий» — рассудил Грач.

При свете фонарей солдаты рыли длинный, извилистый окоп. Бои шли где-то неподалёку, на подступах к городку Лович и здесь тоже ждали сражений. Война почти добралась до третьего полка конными разъездами и мелкими стычками. Казалось, что не за горами и крупная заварушка.

До Бивака пришлось топать ещё минут двадцать. Там почти никого не было: всех согнали на земляные работы. И только четвёртый взвод отдыхал возле огня в ожидании ужина. Унтеры сидели у отдельного костра — все четверо, живые и довольные счастливым окончанием дня.

— А я думал, вас пристрелили, — встретил Ванин командира.

— Не надейся, — Грач уселся в кругу унтер-офицеров. — Прикрывал ваш отход. Лучше скажи спасибо.

— Спасибо. Но втроём против целого эскадрона… отчаянные вы парни.

— Фавицкий спрашивал?

— Брось. Он даже не заметил ваше отсутствие. Бежал, словно ему хвост подпалили.

— Не удивительно. Сколько у кого осталось человек?

Убитых было двое. Один погиб в доме, другой помер по дороге в лагерь. Троих ранило: одного — в локоть, второго — в ключицу, у третьего вытек глаз после попадания пули. Одно мелкое сражение — минус пять бойцов. А промедлил бы Фавицкий с приказом, и весь взвод, вероятно, погиб или сдался бы в плен.