Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 37

— Ты офицеру перечить будешь?

— Прошу прощения, но у меня свой офицер есть. Вы мне не указ, вашбродь. Вы наши трофеи крадёте! Так не годится! Вот я сейчас за есаулом пошлю, он вам объяснит, что к чему!

Атмосфера накалялась, грозя перерасти в межведомственный конфликт, но Грач вздохнул с облегчением: проблема винных запасов его больше не касалась, теперь это была забота офицеров. Пускай хоть передерутся друг с другом. Непонятно, почему подпоручик так вцепился в бочки, видимо, решил начальство порадовать, отличиться хоть чем-нибудь.

— Посылай, дело твоё, — сказал Фавицкий. — Только ждать вашего есаула я не собираюсь. Взвод, слушай меня! Эти бочки необходимо сейчас же вынести на улицу! Берём с собой. Родионов, возглавь работу.

Грач окинул взглядом хранилище. Бочонки не отличались большими габаритами, но литров по сто каждый в себя вмещал. Да и возиться не хотелось.

— Не унесём, — сказал он. — Тяжёлые.

— А зачем их нести? Катить надо, — сообразил Фавицкий. — Так, давай-давай, зови взвод и за работу!

— Вашбродь, бочки не отдам! — урядник загородил собой стеллаж. — У меня есть приказ, между прочим. Мешать не имеете права!

Фраза прозвучала крайне решительно, и Грач понял, что так просто трофей забрать не получится. И тут сверху раздался крик:

— Германцы! Вашбродь, германцы наступают!

Грач поморщился. На сцену вышла третья сторона. Битва за винный погреб принимала неожиданный оборот.

Глава 15

Оба высоких окна кабинета выходили с торцевой части здания на жёлто-бурую равнину и развилку. Небо темнело предвестием ночи, сумерками расползлись по простору, и в них по одной из дорог скакал большой конный отряд.

В комнату набилось третье отделение под командованием Ванина. Сапоги бесцеремонно протопали по разбросанным книгам, а руки дружно сдвинули массивный дубовый стол подальше от окна, содрали шторы. Солдаты заняли позиции, притаившиеся в полумраке комнаты в ожидании команды «открыть огонь». В соседнем помещении расположилось первое отделение, остальных Фавицкий вывел на улицу. Туда же побежали казаки. Все сразу забыли о разногласиях по поводу ценной находки в погребе, мысли теперь занимала лишь предстоящая стычка с неприятелем.

Стоя у окна, Грач рассматривал в бинокль приближающийся неприятельский отряд. Длинная колонна всадников растянулась по дороге, вытекая из-за ближайшего перелеска, за которым терялся хвост, и сосчитать численность не представлялось возможным. Было их точно больше сотни, и это не сулило разведчикам ничего хорошего.

— Вот те на! — Ванин всматривался в осеннюю картину сквозь соседнее окно. — А где казаки-то? Чего днём хорунжий врал, что они все дороги держат? Целый эскадрон пропустили.

Грач тоже недоумевал, почему бездействует казачья конница, но рассуждать об этом считал излишним: взводу в любом случае предстояло вступить в бой. Каменный особняк хорошо подходил для обороны, но были свои нюансы. Так, малое количество солдат с магазинными винтовками в отсутствии хоть какого-то автоматического оружия могли не выдержать штурма.

Днём, пока шёл, Грач тщательно осматривал окрестности и отмечал в голове, а иногда в тетради подходящие для засады места. Редкие деревья у дороги могли стать отличным укрытием от конницы. И сейчас появились мысли о том, что неплохо было бы рассредоточить силы и атаковать противника с двух сторон из засады. Но такие мероприятия требовалось готовить заранее, а Фавицкий даже не почесался. Поэтому взвод оказался фактически заперт в своей неожиданной крепости, а противник в неизвестном количестве разгуливал по окрестностям.

Была идея поискать более скрытую позицию, откуда можно незаметно работать по германской кавалерии, но и этот вариант пришлось отбросить. Командиру взвода требовалось находиться в бою рядом с подразделением и управлять огнём. И пусть такая роль Грача категорически не устраивала, плюнуть на свои обязанности он не мог.

Оставалось одно: подпустить врага поближе и дать залп в упор из сорока восьми винтовок. Фавицикий рассуждал иначе. Не успел конный отряд полностью выйти на открытое пространство, как подпоручик приказал начинать частыми.

«Вот же торопыга хренов», — подосадовал про себя Грач и приказал:

— Стёкла выбить! Расстояние четыреста шагов. Частыми начинай!

Стёкла раскололись под ударами штыков, зябкий вечерний ветерок ворвался в помещение. Грянули залпы, и в комнате стало так громко, что уши тотчас же забились поролоном. Встав на колено, Грач просунул ствол трёхлинейки в выбитую ячейку окна, руки окрепли в сосредоточении, боль в голове как будто отошла на второй план, став чем-то несущественным.

Встреченная пулями конница на минуту замешкалась, а потом разделилась, и часть отряда поскакала в обход дома, а оставшиеся спешились. Грач выбрал цель, взял упреждение. Надо было торопиться, пока всадник не скрылся из поля зрения. Палец дёрнул спуск. Лошадь споткнулась и кувыркнулась через голову, выбросив седока. Отчаянное ржание взвилось над полем. Следом на бегу повалилась ещё одна лошадь, сбитая метким выстрелом другого солдата.

— Точнее цельтесь, точнее! — Грач передёрнул затвор и определил для себя следующую жертву. Снова взял упреждение. Но ровно в тот момент, когда палец надавил на крючок, кавалерист резко натянул поводья, и пуля пролетела мимо.

Обе группы всадников спешились и залегли. Несколько человек повели лошадей к деревьям, чтобы спрятать от пуль. Германцев было столько, что отряд сумел растянуться дугой, обложив дом с двух сторон. Особняк, ощетинившись винтовками, палил и туда, и туда, но расстояние было слишком большим, а стволов слишком мало, чтобы вести эффективный огонь. Находясь в относительной безопасности, враг отстреливался и, вероятно, готовил некие штурмовые действия.

Было трудно сосчитать, сколько германцев распласталось в поле, но приехало их точно не меньше полторы сотни — целый эскадрон. Во взводе же было сорок с лишним человек. Грач проклинал про себя безмозглость Фавицкого. Подпоручик опять всё сделал неправильно. Если бы он подпустил германцев ближе и приказал дать залп шагов с пятидесяти, то нанёс бы им несоизмеримо большие потери, чем сейчас, и, скорее всего, обратился бы в бегство.

А теперь засевший в доме взвод оказался в полуокружении. Противник мог дождаться подкрепления, приковав разведчиков к месту, или вынудить тех истратить весь боезапас. А сумерки уже легли на землю, и тошнотворно-синие тучи ещё сильнее нагнетали мрак.

Грач старательно высматривал прячущиеся в траве цели, то и дело прикладываясь к биноклю. В первую очередь он хотел устранить офицера, но в поле возились одинаковые человечки в одинаковых касках, и кто из них имеет высокое звание, понять было невозможно.

Пальба неистовствовала с обеих сторон. Засевшие в особняке бойцы сыпали пули в траву наугад. В ответ свинец колотил по стенам. Прочные, каменные, они надёжно защищали тех, кто нашёл за ними убежище, но полностью лишили разведчиков возможности маневрировать. И чем дольше продолжалась перестрелка, тем сильнее Грача одолевало предчувствие дурной развязки, когда к неприятелю подойдёт подкрепление и отрежет все пути к отступлению. Надо было уходить, пока есть куда, воспользоваться зарослями, чтобы сбить с толку конницу, выбраться к своим, до которых можно добежать за час. Но подпоручик не давал команды.

Грач выстрелил дважды по копошащимся в траве германцам. Проверил с помощью бинокля попадания: движения в тех местах не обнаружил. Он потратил в общей сложности четыре патрона, в то время как остальные опустошали четвёртую обойму. Пока выискивал новую цель, заметил человека, который приподнялся и делал некие жесты, как бы руководя остальными. Решив, что это и есть офицер, Грач прицелился.

Выстрелил — и опять бинокль к глазам. Германец был всё ещё жив и даже как будто не ранен. А цепь спешившихся кавалеристов перебежками пошла в атаку. Она двигалась звеньями. Пока одни делали рывок вперёд, другие усердно стреляли. Группы чередовались, не ослабляя огонь ни на минуту.