Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 34

Около полудня полк доковылял до той самой деревеньки у моста, где несколько дней назад разразилась жесточайшая драка за переправу. Накрапывал дождь, разжижая дорожную распутицу, от влаги обрюзгли шинели и папахи. Ноги в отсыревших сапогах устали шлёпать по воде.

Тучи медленно ползли над сепией бесконечных полей, взрыхлённых орудиями, отравленных трупным ядом; мокрая каша расползалась до самого горизонта, и в ней до сих пор плавали редкие кучки гниющих тел. В дождливой пелене брели четыре сгорбленные фигуры с носилками, на которых лежала неподвижная груда тряпья. Похоронные команды до сих пор убирали мертвецов, чтобы закопать их в одной большой братской могиле.

Рядом с разломанным мостом, уже воздвигся новенький, сооружённый совсем недавно. Через него тянулась грязевая полоса от ног, копыт и колёс. В зеленоватой воде плавало тело. Лицо мертвеца жирной, посиневшей опухолью глядело наверх.

От деревни мало что осталось. Блёклые, обугленные развалины, разбросанные обломки брёвен, тосковали меж воронок и траншей. И среди этого скорбного пейзажа возвышались две закопчённые печные трубы памятниками безжалостной разрухи.

За рекой на опушке ближайшего леса полк встал на длительный привал. Морось закончилась, во влажном, неподвижном воздухе чернели деревья, лишённые прежней пестроты. Стремительно бледнела природа, затихали краски, холодел воздух. На фоне умершей травы вырисовывались силуэты трёх брошенных повозок и лошадиные туши, разлагающиеся в осенней неурядице.

Солдаты свалились усталой массой у обочины, облепили кромку поля.

— Авдеев! — крикнул Хомяков. — Давай сюды! Сапоги мне протри.

Тщедушная фигура солдата побрела к младшему унтер-офицеру.

Поначалу Грач не сильно интересовался царящими среди личного состава взаимоотношениями и вмешиваться не собирался, но что-то замкнуло в голове: так тошно стало от барских замашек трусливого Хомякова, что не стерпела душа.

— Авдеев, подойди ко мне! — перехватил Грач парня и, заметив, что тот неуверенно косится на Хомякова, добавил. — Сюда смотри, на меня!

— Слушаюсь, господин взводный, — простодушное, придурковатое лицо безропотно моргало тусклыми глазами, готовясь выполнить любой приказ. «Ну разве это воин? Разве это боец? — досадовал Грач. — Просто никчёмная сопля. Картошку копать, может, сгодится, но не в бой идти». С присутствием подобных индивидов приходилось мириться. Кого прислали, того прислали. Всем придётся воевать, никуда от этого не деться.

— Авдеев, гордость у тебя есть? — спросил Грач. — Чувство собственного достоинства?

— Э… не могу знать, господин взводный. Как прикажете, — слова Авдеева звучали искренне и нелепо.

— Как так не можешь знать? Ты кто?

— Я-то? — парень неловко усмехнулся. — Пётр Авдеев, как матушка назвала.

— Ты кто, Авдеев?

Парень помедлил с ответом, не понимая, что от него требуется, и виновато выдавил:

— Не могу знать, господин взводный.

— Ты — солдат. Воин! Ты это понимаешь?

— Так точно!

— А у воина должны быть честь и достоинство. Короче, ещё раз увижу, что Хомякову или ещё кому-то прислуживаешь, будешь стоять под ружьём. Возвращайся на место, отдыхай. Путь впереди долгий.

— Слушаюсь, господин взводный, — недоумение и растерянность прозвучали в голосе парня.

— Родионов, ты чего? — мелкие широко расставленные глаза Хомякова как будто расползлись ещё сильнее от недоумения.

— «Господин взводный, разрешите обратиться», — Грач уставился на младшего унтера. — Забыл, как по уставу положено?

— Да какой устав… Мы же…

— Устав один для всех, младший унтер-офицер Хомяков, — Грач понизил голос, и это сработало лучше любых криков и ругани. — Какой пример показываешь личному составу?

— Да я не… но ведь… — Хомяков растерялся, слова застревали в его глотке, и он дополнил их беспомощным жестом.

— Ты свои господские замашки брось. Здесь господ нет. И это всех касается, кто под моим началом, — Грач обвёл взглядом отделенных. — Лучше бы в бою такими же смелыми. Гонять рядовых — доблести великой нет.

— Так точно, — произнёс Хомяков и сник. Его взгляд беспомощно блуждал по дороге.

— Погоди, так это что получается, нельзя никому приказать даже чай принести? — удивился Ванин.

— Посмотрим по обстоятельствам, — Грач был не в настроении заниматься казуистикой. Он откинулся на вещмешок и предался отдыху, глядя на плывущие облака. «Каждый раб мечтает не о свободе, а о собственных рабах», — мелькнула в голове фраза, приписываемая какому-то древнеримскому деятелю. Практика подтверждала. За месяц в императорской армии он уже наслушался о том, что самыми несносными офицерами были «бурбоны» — выходцы из нижних чинов. Именно от таких простой солдат больше всего дерьма хлебал.

Мимо тащилась артиллерия. Кони, надрываясь, тянули по вязкой колее зелёные, железные туши на деревянных колёсах, тяжело продавливающих мягкую землю. И как только процессия скрылась из виду, офицеры стали поднимать солдат. Грач вскочил первым и, набрав грудь в воздух, гаркнул, что привал окончен. Эта часть обязанностей ему нравилась меньше всего: не любил драть глотку.

Бойцы пошли дальше. А над кромкой увядающего леса показалась чёрная точка. Это был не самолёт, скорее птица, и Грач решил, что снова появился его старый знакомый — загадочный спутник, реющий над сиротливыми просторами, над бренной праздностью земли, вестник дурных времён.

Глава 14

— Ну вот, хотел в разведку, тебя и послали. Доволен? — Ванин волочил ноги за Грачом по сухому грунту нехоженой дороги, протянувшееся сквозь заросшее бурьяном поле.

Следом брели все сорок с лишним бойцов четвёртого взвода, а впереди бодро вышагивал подпоручик Фавицкий. Он был полон сил, ведь ему, в отличие от остальных, не пришлось утро оттоптать десяток вёрст на своих двоих. Это сделал за него офицерский конь.

— Займёмся, наконец, делом, — ответил Грач.

— Не знаю, как ты, а я бы предпочёл погреться у костра, книжку почитать. Эх… — Ванин мечтательно вздохнул.

— Скучно. К тому же ничего толкового ты не читаешь.

— Ага, а вот бродить по пустым полям — это весело! Обхохочешься.

— Это необходимо.

Ветер налетел цепким порывом, зашумели остатки листвы в чёрной паутине ветвей раскинувшегося по правую руку перелеска, затрепетал бурьян на безлюдных просторах. Бойцы шли с винтовками в руках, смотрели по сторонам. Здесь не было никого — ни своих, ни чужих, лишь пустота, таящая смутную опасность.

Хохотали за лесами орудия. Фронт был близко. Левый фланг девятой немецкой армии откатился на линию городов Лович — Скерневице. Теперь бои неистовствовали в тех краях, но третий полк в них пока не участвовал. Он прикрывал правый фланг второй русской армии западнее Сохачева и до сих пор не вступил в контакт с противником, хотя маршировал уже полтора дня.

По словам капитана, атака здесь не ожидалась, на этом направлении работала разве что кавалерия, поэтому больше шансов было наткнуться на собственную конницу, чем на германцев. И всё равно взвод послали осмотреть окрестности, проверить дороги — на всякий случай. Тем не менее Грач бдительности не терял. Он знал, что война любит устраивать сюрпризы, ему и самому нравилось это дело: лучшая охота всегда там, где враг не ждёт нападения.

На многие десятки вёрст на запад и северо-запад фактически простиралась огромная серая зона, не контролируемая по-настоящему ни одной из сторон. Война шла третий месяц, но сплошная линия фронта до сих пор установилась не везде. Между армиями порой находились большие пустые пространства, по которым бегали разве что конные разъезды.

Грач был во всеоружии. Рядом с сухарной сумкой и флягой болтался бинокль, на другом боку висела тяжёлая деревянная кобура Маузера. Руки в немецких офицерских перчатках держали заряженную трёхлинейку. Для осени такая кожгалантерея вполне подходила, а вот для грядущих морозов — нет.

С самого утра болела голова — второй раз с момента последней контузии. Ноющее, пульсирующее ощущение внутри черепной коробки выматывало, мешало сосредоточению. Два минувших сражения не прошли бесследно.