Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 33
Поручик Палюков находился здесь же. Каптенармус Сидоренко проводил перекличку. Грач стал ждать, когда закончат.
— А, Родионов, иди-ка сюда! — велел Павлюков. — К нам пополнение прибыло. Раз уж ты здесь, забирай своих и веди в расположение. А насчёт нашего дела позже загляни, вечером.
Поручик назвал первые фамилии по списку, и из строя вышли двадцать человек — все достаточно молодые мужчины лет двадцати пяти — тридцати. У некоторых на лицах читался интерес, у других — настороженность. Они пока не до конца понимали, куда попали, что их ждёт впереди.
Среди вызванных выделялся высокий, жилистый, белобрысый младший унтер-офицер с аккуратным домиком усов и грустными глазами. Тощая шея выпирала острым кадыком, длинные, худощавые руки оканчивались тонкими ладонями с узловатыми венами на тыльной стороне.
Кроме него, был второй младший унтер-офицер — низкий, коренастый, круглолицый, полная противоположность первому. Усов он не носил, а рот и ехидные карие глаза словно застыли в непрестанной ухмылке.
— Так, ты и ты. Как фамилии? — спросил Грач.
— Казимир Бортник, господин взводный, — ответил, словно нехотя, длинный.
— Младший унтер-офицер Вальцев! — весело отчеканил второй.
— Хорошо. Все за мной, — тихо проговорил Грач и зашагал обратно. Не оборачиваясь, он произнёс: — Ты, Вальцев, слишком весёлый, смотрю. Откуда родом?
— Из Калуги, господин взводный! Мы все из одной маршевой роты.
— Мобилизованные?
— Так точно!
— Что, готовы за царя-батюшку головы сложить?
Грач не видел реакции, но возникшее напряжение ощутил спиной.
— Так точно, господин взводный, — проговорил без энтузиазма длинный.
— А чего сразу голову сложить-то? Мне она ещё пригодится. Я, это самое, помирать не собираюсь. Германца намерен бить! — задорно ответил Вальцев.
Грач остановился, обернулся и молча уставился в глаза новенькому. У того быстро пропала с лица задорная ухмылка, и он произнёс с недоумением:
— Я что-то не так сказал, господин взводный?
— Болтаешь много.
— Виноват.
— Германца бить собрался?
— Так точно.
— Вот в бой пойдём, там и покажешь. А пустой трёп я не люблю.
— Виноват, господин взводный, — невысокий Вальцев весь сжался и словно уменьшился в габаритах.
— За мной, — Грач зашагал дальше.
Взвод встретил пополнение весёлыми выкриками. Посыпались добродушные насмешки, шутки. Но были и те, кто наблюдал за новоприбывшими со скептическим безразличием, мол, приехали и приехали, никто вас не звал, ну раз уж вы тут, то, так и быть, располагайтесь.
— Взвод, в две шеренги — становись! — крикнул Грач. — Смир-но!
Все — и бывалые, и новобранцы — выстроились в проходе между палаток. Грач смотрел на них и сразу видел по свежести лиц и шинелей, кто только прибыл, а кто уже успел поваляться в окопной грязи. Да и держались новенькие более скованно, неуверенно, усерднее тянулись, помня недавнюю муштру в маршевой роте.
Выдержав паузу, Грач проговорил негромко, отрывисто:
— Те, кто только что прибыл, вы знаете, где оказались. А если не знаете, вам расскажут вот они. Эти парни уже хлебнули дерьма, а скоро хлебнёте вы. Я — старший унтер-офицер Родионов, командир четвёртого взвода. Без моего ведома вам и в носу поковыряться нельзя. Иначе будете стоять под ружьём до самого светопреставления. Ваши шкуры здесь не стоят ни гроша, но я постараюсь сделать так, чтобы вас уцелело побольше. Так что советую слушать, что говорю, и исполнять в точности. В общем, располагайтесь, теперь эта грязь — ваш новый дом. И из неё вы выберетесь нескоро. Добро пожаловать в славный третий полк! Вольно!
Солдаты расслабились, послышался осторожный шорох одежды и снаряжения.
— Взвод, вопрос! — сказал Грач. — Меткие стрелки среди вас есть?
— Господин отделенный, у меня звание «отличный стрелок», даже значок есть, — проговорил басом сутуловатый мордоворот с бородкой, мясистым носом и дырой в ряду передних зубов. — В ростовую фигуру всё кладу, в грудную — восемь из десяти.
— Отлично. Больше метких нет?
— Господин отделенный! — выкрикнул с неукротимым задором Вальцев. — Все стрелки хорошие! Других не держим! А у этого молодца, глаз алмаз.
— Фамилия-то как у молодца?
— Виноват, — буркнул здоровяк. — Ефрейтор Артамонов.
— Молодец, ефрейтор Артамонов. Твой навык нам пригодится. Взвод! Палатки ставим на свободном месте, за первым рядом. Потом отделенные — ко мне. Распределим личный состав. Разойдись!
Началась возня, новобранцы принялись размещать свои утлые жилища, Кошка и ещё пара бывалых взялся им помогать. Грач наблюдал за всем этим действом и размышлял о том, как долго проживёт новое пополнение.
Он пока не понимал, что от них ждать, на кого можно положиться, на кого нет. А ведь ему предстояло ими командовать. Раньше Горелов всех гонял своими хриплыми воплями, а теперь эта роль нежданно-негаданно досталась Грачу. И он очень надеялся, что это ненадолго, и что Павлюковым сможет повлиять на капитана в вопросах снайперской работы.
Надежды на длительный отдых не оправдались. Через день рано утром, пока небо ещё спало в сумерках грядущего, над биваком понеслись звуки сигнальной трубы и команды. Солдаты свернули палатки, взвалили на себя вещевые мешки и прочую поклажу, и построились в поле.
Грач стоял рядом со своим взводом, и мысли в голове медленно шевелились после незаконченного сна. Новички пока проблем не доставляли. Быстро собрались и встали в строй вместе со всеми. Чувствовалась выучка. Унтеры в маршевой роте не зря ели свой хлеб. Но никто не мог знать, кто и как поведёт себя в бою.
Кроме новобранцев, взвод пополнился двумя солдатами, выбывшими после контузии. У одного к тому же было лёгкое осколочное ранение. Долго их в лазарете держать не стали, выписали почти сразу.
Сапоги снова зачавкали по грязи в неизвестном направлении. Серые потоки потекли по венам-дорогам, пронизывающим бледные поля. Под бугрящимися тучами растянулись живые колонны, колыхались лесом штыков, торчащих над папахами.
Захлюпали под подошвами разбитые дороги. Они расплылись по бескрайним, тусклым равнинам широкими колеями, по которым в обе стороны непрерывно двигались потоки людей, лошадей и телег. Колёса расплёскивали лужи, копыта и сапоги взбивали холодную жижу. Новые части с неискоренимым безвольным упорством шлёпали туда, где продолжал реветь многоликий зверь войны.
Последние два дня до лагеря больше не доносился гром артиллерии. Она замолкла, что означало одно: фронт укатился далеко вперёд. Германцы отступали, русские их преследовали, и это давало надежду, что ближайшее время тяжёлых боёв не намечается. Да только Грачу вспоминалось, что польская кампания четырнадцатого года боями за Варшаву не ограничится. В конце октября германцы перегруппируются, подтянут свежие силы и снов попрут в атаку, сметая всё на своём пути. На носу была Лодзинская операция.
Тетрадь, которую Грач показал Павлюкову, тот предложил оставить с офицерским имуществом в обозе второго разряда. Поручик заинтересовался записями, но поскольку на передовой с ними могло случиться что угодно, их следовало хранить в более безопасном месте. Денщик и каптенармус были поставлены в известность, чтобы Грач смог забрать тетрадь при любом развитии событий.
Он ожидал, что свободного времени окажется чуть больше, что ему удастся записать много чего, но почти целый день он возился с пополнением, а потом роту погнали в путь. Фронт откатывался на северо-запад, разбитая девятая немецкая армия уходила, в спешке бросая позиции, и русские армии двинулись следом. Шли пехота, артиллерия, кавалерия, обозы. Неповоротливая, вязкая масса потекла вперёд, пыталась нагнать другую такую же массу, которая стремилась выскользнуть из-под удара.
От писарей и связистов летели новости о множестве пленных противников, о захваченных трофеях, об окружении какой-то ландверной части. Это привнесло капельку воодушевления в постылую армейскую рутину. Бойцы, выжившие в польском сражении, чувствовали, что их жертвы оказались не напрасны, а новички вдохновлялись одержанной победой. И снова понеслись разговоры, что теперь-то уж точно германца погонят до самого Берлина. И только Грач знал, что впереди ждут тяжёлые испытания. И не было особой веры в то, что уцелевший в летнюю кампанию тринадцатый корпус многое изменит в грядущих грандиозных событиях.