Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 30

«И что дальше? — размышлял он, шлёпая сапогами по дорожной каше. — Этот бой пережил. А следующий? Какой в смысл в моём нахождении здесь? Зачем меня сюда занесло?» Он спрашивал у пустоты, но та хранила молчание. Всё происходящее напоминало затянувшийся кошмар, из которого разум не находил выхода.

Грач знал: если выживет, то рано или поздно станет офицером, причём скорее рано, ведь кто-то же должен восполнять убыль офицерского состава. Вариант представлялся неплохим: на шестьдесят-семьдесят рублей хотя бы можно жить. Но какой от этого прок, если грядущая революция всё перевернёт с ног на голову и отберёт добытые привилегии? Какой смысл выслуживаться перед нынешней властью, когда грядёт новая?

Он пока не знал, потечёт ли история этой Вселенной по знакомому руслу или свернёт в неожиданном направлении, но готовился к худшему. Впрочем, насчёт будущего Грач не сильно переживал: во-первых, до него дожить надо, а во-вторых, профессиональный военный найдёт своё место при любой власти. Одни правители и режимы приходят, другие уходят, но всем и всегда нужны те, кто умеет убивать. Такой специалист без дела не останется никогда. К тому же он надеялся, что коммунисты окажутся более прогрессивными и открытыми к новым веяниям, в том числе в вопросах снайперского ремесла.

Поля и леса, через которые тащился распотрошённый третий полк, занимали обозы и биваки. Линия фронта осталась далеко позади, и теперь вокруг кипела тыловая жизнь, которая всегда остаётся в тени новостных полос и победных реляций, но которая для войны не менее важна, чем те, кто идут в атаку с оружием в руках. Любые храбрость и воля окажутся тщетны, если скромный мужичок на двуколке вовремя не подвезёт патроны или снаряды.

Навстречу серой змеёй ползло новое подразделение — бодрое, со свежими лицами.

— Братцы, вы откуда? — выкрикнул из строя румяный, весёлый парень с подкрученными усами. — Какая часть?

— Третий полк, — ответили ему усталые голоса. — Первая дивизия. А вы?

— Двадцать шестая пехотная! Помяло вас, смотрю. Что, бьём германца?

— Да то мы его бьём, то он — нас. Не поймёшь. От батальона половина осталась…

Новая человеческая партия уходила в жерло войны, сменяя прежнюю — пережёванную и поредевшую. На фронт текли свежие силы обратно — помятые, выдохшиеся солдаты, заполненные до отказа санитарные линейки и пустые двуколки. Днём и ночью непрерывно бурлили людские потоки по всем дорогам и тропам, разветвляющимся на десятки вёрст от линии фронта.

Пехотные части двадцать шестой дивизии сменились колоннами обозных повозок, а затем снова показался неровный строй шинелей. Перед замыленным взором воспалённых глаз Грача долго тянулась эта безропотная людская масса, на которую он уже не обращал никакого внимания. А потом поскакали бравые кавалеристы на рослых, уверенных конях.

Полк вошёл в лес. Сузилась кривая дорога, на которой до сих пор стояли лужи в разбитых ямах, и солдатам пришлось проталкиваться мимо вязнущих обозов. Под лысеющими деревьями царили гомон голосов, стук колёс и упряжи, и сапоги шлёпали по щиколотку в воде. Путь продолжался…

Бивак раскинулся близ деревни. Палаточный городок третьего полка одним краем примыкал к изгородям крестьянских дворов, а другим — к сонному, бурому лесу, пестревшему пятнами последней желтизны. Деревья подрагивали на ветру, царапали колючими ветвями пепельную сырость неба, которое время от времени орошало мелким дождём коричневые пашни, дороги, бесцветные солдатские палатки и человеческие головы под расплывшимися фуражками.

Лагерь кипел жизнью. В проходах, среди выстроившихся ровными рядами палаток, торчали составленные пирамидами винтовки, сновали солдаты, занятые каждый своим делом, дымили уютные костерки, вокруг которых жались одинаковые, безликие фигуры. Повсюду звучали смех и залихватская ругань, сквозь гомон прорывались разудалые звуки гармони. Люди встречали новый живой день, в котором о смерти напоминали лишь далёкие грузные вздохи тяжёлых орудий.

В тесной палатке, составленной из шести полотнищ, на подстилке из грязной соломы сидел Грач и писал химическим карандашом в скукоженной тетрадке со следами дождливых разводов. Тетрадка пережила многое на дне унтер-офицерского вещевого мешка. Изначально Никита Родионов брал её, чтобы стишки писать, а послужила она совсем другому делу. Через откинутый полог лился бледный, утренний свет, пропахший костровой гарью.

Грач задался целью оставить после себя хоть какое-то наследие, пусть бы даже несколько страниц наставлений по снайперскому делу, выплёскивал на бумагу знания, которые давили на мозги, не находя применения. Жизнь на передовой была слишком хрупка и недолговечно, а он не планировал уносить свой опыт в могилу.

Но даже тетрадь не давал гарантий, что информация уцелеет. А вдруг записи пропадут, потеряются? Вдруг никто не удосужится забрать их с хладного трупа? Также они могли достаться и врагу, чего тоже хотелось бы избежать, но такой вариант выглядел крайне маловероятным. Вряд ли германцев заинтересуют каракули какого-то нижнего чина — одного из тысяч, полёгших в очередном смертельном поле. Но если знания удастся не просто сохранить, а донести до кого-то из влиятельных людей пусть на уровне не армии, а хотя бы полка, это станет большим подспорьем для тех, кому придётся воевать следующим.

Третий день полк отдыхал в тылу. В первый — пришли на место и разбили бивак, на второй — отправились в баню, устроенную в бывшему хлеву. Солдатам выдали шерстяное бельё, шерстяные портки и гимнастёрки вместо хлопчатобумажных, тёплые портянки. Этой ночью Грач впервые за последние почти два месяца не мучился от назойливости вшей, хотя подозревал, что это лишь передышка перед новой неравной битвой с «внутренним врагом».

Шинель и сапоги осталась прежние. Первая подверглась суровой обработке жёсткой щёткой, вторые — тщательной смазке гуталином. Тот хранился в солдатских мешках и служила для защиты кожаной обуви в плохую погоду, но на практике мало кто ей пользовался во время долгих переходов по колено в грязи. У Грача сапоги уцелели, но не все парни во взводе оказались столь везучими: голенища рвались, подошвы отслаивались. Для таких в обозе работали сапожники.

Эта возня с получением и формы и приведением себя в порядок заняла весь день, зато стало значительно теплее, и только голова продолжала мёрзнуть в фуражке, которая теперь напоминала половую тряпку.

По старому стилю было начало октября, а по новому — уже перевалило за середину. Со дня на день ожидались морозы — ещё одна напасть, грозившая усугубить и без того суровый армейский быт начала двадцатого века.

Грач сидел на холодной соломе, калякал строчку за строчкой, пытаясь поспеть рукой за потоком мыслей, и с грустью думал о том, что нормальных условий он вряд ли дождётся в ближайшее время. Унтер-офицеры, как и все нижние чины, жили в обычных палатках, им преференции не полагались. Другое дело — офицеры. Те разместились в избах со всеми удобствами, какие только можно найтись в нищих крестьянских хибарах.

Даже угрюмые казематы форта с засаленными соломенными матами Грач сейчас предпочёл бы ночёвке в холодных, тесных палатках, где людям приходилось спать впритирку. Но командование решило не вести полк слишком далеко и разместило его в зоне обозов второго разряда. Это значило лишь одно: подразделение могли вернуть в бой в любой момент. Грач понимал расклад, а вот другие солдаты старались не думать о будущих перипетиях, жили сегодняшним днём, и это, пожалуй, было полезным навыком, помогающим не свихнуться.

Но даже солдатская палатка, пучок соломы под боком, да костерок, на котором можно было вскипятить чай, стали для людей отдушиной после грязевых маршей, выматывающего трёхдневного сражения и ночёвок в сырых канавах.

Плохие погодные условия не прошли бесследно: многие бойцы покашливали и шмыгали носами, а одного из взвода отправили в лазарет с сильным жаром. В отделении приболели сразу двое: Кошка и Чугунов. Новое тело Грача обладало на удивление крепким иммунитетом. Он до сих пор чувствовал себя здоровым, и только рана на щеке нарывала под бинтом, не давая покоя.