Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 29

— Всё, братцы! — могучая фигура поручика Павлюкова вырисовывалась во тьме тяжёлым силуэтом. — Окоп — наш! Занимайте позицию здесь. Далеко не разбегаемся! Пленные есть?

— Так точно, ваше благородие! — выкрикнул неподалёку радостный голос. — Мы десятерых взяли!

Грач не верил собственным ушам. Он ожидал чего угодно, но только не того, что неприятель сдастся без боя. Похоже, немцы тоже были вымотаны. Бесконечные атаки и регулярные артобстрелы к концу дня истощили их подразделения, а уцелевших окончательно сломили, и теперь кайзеровские вояки просто хотели жить, наплевав на долг и приказы. Кто-то сбежал, кто-то поднял руки.

Опустившись на склон воронки, Грач жадно вдыхал воздух, словно приговорённый к смерти, которому в последнюю минуту перед казнью объявили помилование. Вокруг расположились бойцы четвёртой роты — те немногие, кто выжил в мясной вакханалии длинною в день. Бой продолжался, ружейный огонь разгорался в сумерках злобной суматохой, местами завязалась рукопашная драка, но это уже не имело никакого значения.

— Не могу поверить, что мы взяли эти чёртовы окопы, — Ванин уселся рядом. — Ещё и так быстро.

— Второй раз. Надеюсь, в третий не понадобится, — Грач не сводил взгляда с блекнущего неба.

— Типун тебе на язык! Хватит с меня этого веселья. Я так-то ещё домой хотел бы вернуться, если что.

— Невеста ждёт?

— Ну да.

— Не знаю, что будет дальше, но сегодня нам повезло.

— Ага… Погоди, кто вопит?

Грач не сразу обратил внимание на болезненное мычание и чертыханья, доносящиеся с поля. Он вместе с Ваниным вылезли из воронки и шагах в двадцати перед ней обнаружили парня, который держался за ступню и мучительно стонал.

— Телятин? — удивился Грач. — Что с тобой?

— Ранен! Ранен, господин отделенный! М-м-м…. Как больно! Больно, чёрт!

Грач присел рядом:

— Дай взгляну.

С первого взгляда стало понятно, что дело нечисто. У Телятина была пробита стопа, но как он мог получить такое ранение, Грач не представлял. Пули не падают с неба. Парень как будто сам себе намеренно прострелил ногу в общей суматохе. И это выглядело крайне глупо. На что Телятин рассчитывал? Неужели думал, что никто не догадается? А ведь за самострел полагались трибунал и смерть. Казалось, он был готов на что угодно, лишь бы избежать невыносимых для себя обстоятельств.

«Вот же дебила кусок, — с презрением размышлял про себя Грач. — Лучше бы уж пошёл в полный рост и сдох по-человечески, раз невмоготу стало».

Ванин тоже всё понял:

— И как тебя угораздило? Слушай, а ты, случаем, не сам себе в ногу пальнул?

— Что вы, господин отделенный! — плаксиво затараторил Телятин. — Не стрелял я! Пуля сама попала! Шёл и… по ноге стукнуло!

— Очень странная траектория выходит. Враг же из окопа стрелял, а не сверху.

— Господин отделенный… — Телятин быстро, надрывно дышал. — Клянусь, это не я! Больно-то как! Не могу больше! Помогите мне! Я ни в чём не виноват!

— На два слова наедине, — предложил Грач Ванину, они отошли на пятнадцать шагов и присели на корточки, поскольку редкие, случайные пули ещё резвились в вечерних сумерках.

— Так это трибунал, если он сам себя, — негромко произнёс Ванин.

— А тебе не всё равно? — Грачу было плевать на эти условности. Теперь его заботило лишь одно: как бы поскорее избавиться от обузы с наименьшими проблемами. В судебные разбирательства ему влезать не хотелось, да и зла Телятину он, по большому счёту, не желал. Пусть парень — трус, но безобидный, в отличие от некоторых.

И это было ещё одной причиной, почему Грач не хотел становиться командиром отделения или кем повыше. Не нравилась ему роль надзирателя. Противно было смотреть на сопли новобранцев, неизвестно что забывших в армии. Он желал видеть под своим началом мотивированных, стойких, толковых парней вроде Воробьева или Ткачёва, способных выполнять поставленную задачу, а не всякое отребье, которое надо пинками гнать из окопа.

Ванин почесала щёку под повязкой:

— Даже не знаю. Мне кажется, доложить стоило бы.

— А мне кажется, что я этой ерундой заниматься не хочу. Может, и правда, пуля попала. Отрикошетила, например. Знаешь, какие иногда бывают странные траектории?

— Слушай, это дело твоё, ты у него командир. Не я. Честно говоря, жаль его…

— Ну вот и разобрались. Давай, дотащим его, и пусть в госпитале решают, что с ним делать. Мне лишняя возня не нужны.

— Да без проблем.

Вернувшись, они подхватили Телятина подмышки и поволокли к воронке.

Носильщики следовали за наступающими, а поскольку на участке, где шла четвёртая рота, раненых было двое или трое, стонущего и причитающего Телятина забрали быстро. Пять бойцов отделения остались сидеть в чёрной, разорванной снарядами траншее среди ошмётков человеческих тел и ждать новых указаний.

Недалеко послышался знакомый голос Данилы Ткачёва. Грач немало удивился тому, что парень всё ещё был жив. Окликнул его. Тот подошёл, и они перекинулись парой слов. Данила почти не пострадал, если не считать прилетевшего в лицо камня.

Ближе к полуночи, когда солдаты поужинали и, укутавшись в холодные плащ-палатки, приготовились мёрзнуть до рассвета в земной тишине, из окопного мрака вынырнул подпоручик Фавицкий и объявил:

— Полурота, быстро собираемся и выступаем через пять минут.

— Куда выступаем, ваше благородие? — поинтересовался Грач, настороженной такой поспешностью.

— Отставить вопросы! Выполняй! — тявкнул подпоручик и ушёл.

Солдаты зашевелились, зашуршали мешками, загремели котелками и винтовками, полезли из окопа. Среди них мельтешил поручик Павлюков чёрной тенью. Приказал строиться в колонну.

— Куда нас ведут? — удивлялись солдаты в строю.

— Опять в атаку небось?

— Да ну тебя!

— В тыл, поди.

— Ха, держи карман шире.

— Всё, братцы! — весело гаркнул Павлюков. — Приказ пришёл отводить третий полк в тыл. Отдыхать идём.

— Ура! — крикнул кто-то.

— Так, а ну, тихо! Враг услышит, — цыкнул поручик. — За мной шагом — марш!

Глава 12

Утро навалилось хмурой облачностью и пронизывающим ветром, который рвал с деревьев их развесёлые наряды и нёс с севера очередную порцию холодов и дождей. Солнце порой пыталось прорваться к земле, но получалось у него с каждым часом всё хуже.

Остатки третьего полка маршировали длинной колонной прочь от фронта. Помятые, грязные, в бинтах и кровоподтёках люди давили сапогами подсыхающую вязь дорог и гниющие листья, а над лесами и полями фоном разносилась далёкая канонада.

Грач волочил усталые ноги. Спина под вещмешком сгибалась, винтовка давила на плечо, ныла каждая клетка организма. Порезы и синяки мешали двигаться, по телу разливался жар, а правая часть лица превратилась в распухший комок боли.

Жизнь до сих пор струилась по венам измученного тела, несмотря на все испытания, но самочувствие было такое, что, казалось, легче сдохнуть. И всё же внутри теплилась радость. Ноги еле волочились, и силы давало лишь предвкушение отдыха. Наконец, люди шли в тыл, туда, где не надо умирать. Впереди солдат ждал вожделенный покой, а что потом — об этом никто старался не думать, ведь подсознательно все понимали, что им уже не вырваться из цепких объятий войны.

Грачу было плевать, он привык к войне и не представлял, чем ещё мог бы заняться в жизни, особенно в начале двадцатого века. Но странные перемены происходили внутри с момента переноса сознания в новое тело. Чем дольше он участвовал в мировой мясорубке, тем меньше ему хотелось здесь оставаться. Становилось паршиво от мысли, что его, как и многие сотни тысяч простых мужиков, сольют в бессмысленной кровавой бойне. И ради чего? Ради рушащейся империи? Ради коронованной персоны на шатающемся троне? Ради нескольких вёрст полей, заваленных трупами таких же бедолаг? У каждого пути должна быть цель, у каждой войны — победа, а Грач ни того, ни другого пока перед собой не видел.

В прошлой жизни он был хорошо оплачиваемым специалистом, профессионалом высшей категории, в этой — бесплатным пушечным мясом. Он прекрасно знал, сколько зарабатывает подпоручик Фавицкий — совершенно некомпетентный офицер, только что окончивший училище, знал, какие деньги получает капитан Лешков, предпочитающий отсиживаться в тылу, пока простой солдат издыхает в грязи и крови. По сравнению с этими суммами, два рубля младшего унтера выглядели нищенской подачкой.