Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 2

Однако любовью сослуживцев Грач не пользовался. Он держался особняком, не принимал участия в хоровых песнопениях, которым солдаты часто себя развлекали, избегал карточных игр. Он не курил ни махорку, ни папиросы, поскольку боялся проблем с дыханием и хронического кашля, не пил спиртное, поскольку предпочитал сохранять разум незатуманенным, не делился воспоминаниями о доме, ведь дом Никиты Родионова был для него чужим. Он почти не общался на темы, не касающихся службы, и выглядел в глазах окружающих педантом и чистоплюем из-за особой заботы о гигиене.

Способ, которым он предпочитал убивать врагов, тоже не находил одобрения среди личного состава. Причиной тому были всё те же надуманные представления о «благородной войне», ещё не выветрившиеся из мозгов людей начала двадцатого века.

Но зато на стрельбах Грачу не было равных. Он даже удостоился личной похвал капитана Лешкова, который воочию наблюдал, как Грач уложил все пули точно в десятку. Лучшего стрелка не нашлось во всей роте, а, возможно, и в батальоне.

Усугублялась нелюбовь и строгостью, с которой Грач смотрел на подчинённых. Он не устраивал зуботычины, не повышал голос, но вольности личному составу не давал, особенно тщательно следил за оружием и гигиеной солдат, поскольку эти две вещи считал залогом выживания. Учил некоторым базовым вещами, например, укрываться на поле боя, пусть и пока лишь в теории. Простые же деревенские парни не видели в этом большой важности. Их приходилось учить — быстро и жёстко, ведь времени на подготовку отводилось до смешного мало.

Не забывал Грач и о своём желании основать снайперское подразделение. Один ученик у него уже был на примете, а теперь появился и второй. Среди десятка новобранцев наиболее метким оказался Иван Воробьёв — сын гробовщика из Тверской губернии. Щуплый, мелкий, с неправильным прикусом, из-за которого верхние зубы выпирали вперёд, как у кролика, с жидкими усиками и вечной глуповатой ухмылкой, этот малый производил впечатление человека весьма странного и даже как будто придурковатого, но Грача это не смущало. Он видел, что у солдата есть предрасположенность к снайперскому делу.

Уже на окраине города дорога превратилась в болото, и часа полтора полк по щиколотку в грязи пробирался до одного из восточных, наиболее удалённых от линии фронта, фортов Варшавской крепости.

Новоприбывших встретили тяжёлые, приземистые стены и арочные железные ворота, за которыми открывался вид на вросшую в земляной вал двухэтажную, казематированную казарму из потемневшего от времени кирпича. На территории кипела армейская суета, сотканная из вездесущих повозок, лошадей и деятельных, непрестанно сквернословящих обозников.

Четвёртой роте досталось длинное, пустое помещение на первом этаже, где даже днём стоял полумрак. Холодные, облезлые стены наполнились недовольным людским гомоном. Фельдфебель Лысенко — лихой богатырь с короткой густой бородой и выпирающим пузом — окинул критическим взглядом новые «хоромы», почесал затылок и ушёл, но вскоре вернулся и позвал с собой первый взвод. Солдаты приволокли грязные, соломенные маты, которым следующие несколько суток предстояло служить кроватями для защитников города. Сквозь пыльное стекло виднелась площадь перед казармой, куда через ворота уже заползали всё новые и новые роты.

Тускнели краски уходящего дня, и глухое уханье орудий напоминало новоприбывшим о том, что в этот самый момент где-то неподалёку работает рьяная мясорубка, в очередь к которой они только что встали.

Унтер-офицеры взвода собрались в углу вокруг керосиновой лампы. Разложили циновки и вещи на истоптанном полу, поставили оружие в козлы, рядом — сапоги, покрытые слоем свежей дорожной слизи.

Горелов подозвал троих солдат. Одному велел мыть сапоги, двух послал за кипячёной водой для чая. Унтер-офицерам не полагались денщики, но во взводе существовали несколько человек, обслуживающих личные нужды низшего командного состава. Один из них был Авдеев — щуплый, забитый солдат лет двадцати пяти, которого постоянно шпыняли и гоняли по всяким мелким поручениям. Вот и сейчас он старательно мыл сапоги унтеров.

Протерев свою обувь и тщательно намазав гуталином, Грач прислонился к стене и вытянул ноги. В помещении было прохладно, и почти все сидели в шинелях. Низкие, потолочные своды освещались слабыми огоньками керосиновых ламп. Обстановка напоминала прежнюю казарму, где полк проживал в ожидании пополнения, та тоже походила на тюрьму или хлев, но там хотя бы присутствовали кровати.

А от грязных соломенных матов — жёстких, как кусок бетона, заляпанных десятками чужих спин — становилось противно. Вши и так покоя не давали. Они появлялись даже в новом белье, выдаваемом после бани, не хотелось подцепить ещё какую-нибудь заразу.

«Сидор» лежал у головы, остальная амуниция — рядом. Типовое, солдатское снаряжение Грача дополнялось немецким Люгером, который он держал в мешке, пряча от офицеров, биноклем и несколькими трофейными вещицами, вынесенными из предыдущего сражения. Почти всё сохранилось, кроме курительных трубок, которые он давным-давно продал по рублю за штуку.

На дне вещмешка, завёрнутый в бельё, прятался георгиевский крестик четвёртой степени. Эта столь желанная для многих награда не только повышала статус своего владельца, но и давала право на ежемесячную выплату в три рубля в дополнении к унтер-офицерским двум рублям двадцати пяти копейкам. Эти деньги были всё ещё слишком ничтожной суммой, но уже позволяли покупать какие-то личные вещи и продовольствие, в отличие от солдатских девяноста копеек.

— Ну что, скоро в бой? — младший унтер-офицер Ванин, командир третьего отделения, малый лет тридцати с щеголеватыми усиками, уложил под спину «сидор», устроился поудобнее возле стены. — Вон как гремит. Похоже, и нас скоро отправят. Как бы германцы город не захватили.

В голосе не чувствовалось ни радости, ни оптимизма. Пока сидели в тылу, старались не думать об отправке на фронт, надеялись, что пронесёт. И только сейчас, когда высадились из поезда, до всех стала доходить жестока истина неизбежности войны.

— Ну так известное дело, отправят, — согласился Филимонов, тоже устроившийся на отдых.

— А когда? Что слышно?

— Да ничего не говорят, — пробурчал Горелов.

Ванин был парень видный, образованный, происходил из семьи сельского учителя. Унтер-офицерские погоны он получил ещё во время срочной службы, но строить военную карьеру не захотел и уволился в запас. Последние годы жил в городе, работал в конторе. Ванин испытывал страсть к чтению. Читал всё, что попадалось на глаза, в основном — газеты, но и приключенческими романами не брезговал. Старался быть в курсе мировых событий, иногда любил потрещать о политике, а иногда уходил в чтение так, что не оторвёшь. Вот и сейчас он достал книжонку в мятой, мягкой обложке, чтобы занять досуг.

Четвёртое же отделение возглавлял младший унтер-офицер Хомяков. Этот малый с широким лицом, мелкими, далеко расставленными глазами и короткими усами производил не самое приятное впечатление. Было в нём что-то отталкивающе, и узнав его поближе, Грач понял, что причина кроется во внутренних качествах.

В отличие от образованного Ванина, Хомяков был туповатым и грубым, как и Горелов. Он ужасно кичился погонами младшего унтер-офицера и не упускал возможности унизить кого-нибудь из подчинённых, особенно если солдат был умнее или образованнее. Но если Горелова Грач считал просто неотёсанным болваном, то Хомякова — мерзким неотёсанным болваном, и радовался, что не приходится тому подчиняться.

— Авдеев, это что такое? — Хомяков осматривал свои сапоги. Его сиплый голос был столь же неприятным, как и характер. — Это почистил, называется? Давай чисти лучше! Не видишь, грязь? А то языком заставлю слизывать! — он швырнул обувь в «денщика».

— Виноват, господин отделенный, света мало, не заметил, — покорно промямлил Авдеев и принялся ещё усерднее натирать унтер-офицерскую обувь.

— А что бой? — бравурно объявил Хомяков. — Я не боюсь ни черта. Что, всё сидим да сидим. Хоть делом займёмся, а то штык затупится.