Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 28

— Как там дела у Фокина? — спросил он у остальных. — Знает кто?

— В ногу ранило, — ответил Воробьёв. — Ему ещё рано гроб сколачивать. А со взводным что?

— Тоже по ногам резануло. Низко стелили.

Носильщики и фельдшеры всё это время находились наготове, притаившись в тылу. Они уже забинтовали Фокина и понесли через реку в безопасную зону. Ещё одна группа принялась оказывать первую помощь Горелову.

Солнце садилось, лежание в поле продолжалось, артиллерия бушевала, винтовки хлопали. Ничего не менялось.

Объявился Фавицкий — весь грязный, с обрезанной полой шинели, с чумазым лицом. Подозвал всех унтеров из третьего и четвёртого взводов. Их остались пятеро, все младшие.

— Итак, мне нужно знать, сколько человек у вас во взводах, — объявил подпоручик.

Каждый из унтеров рассказал, сколько у них осталось в отделениях уцелевших солдат. Два взвода скукожились до сорока восьми штыков, которые ещё и лишились командования.

— Теперь вы все сводитесь в полуроту и подчиняетесь непосредственно мне, — заявил Фавицкий. — Почему начали отступать?

— Слишком плотный огонь был, — ответил за всех Грач.

— Вы отступили без приказа! Такого больше повториться не должно. Нам приказано взять окопы сегодня же, — слова молодого подпоручика звучали упрямо и безжалостно, но голос подрагивал. Парень прятал страх от личного состава, скрывал своё человеческое естество за образом храброго офицера. Но Грач чувствовал всё.

У него и самого что-то дрогнуло внутри от слов подпоручика. «Надоело, просто надоело», — вот как он мог описать то, что зудело на душе. Нервы мало на что реагировали, намерение пережить очередной беспощадный день давно перестало иметь смысл. Хотелось просто лечь и лежать, никуда не идти, не бежать, не слышать вездесущих пуль, или сдохнуть уже наконец. И глядя на лица остальных унтеров, Грач понимал, что и у них внутри зреют похожие эмоции.

— Пополните подсумки и ждите. Нам надо взять эти окопы во что бы то ни стало, — повторил Фавицкий. — И это не обсуждается! Я лично вас поведу в атаку.

— Разрешите вопрос, — проговорил Грач.

— Да, слушаю.

— Артиллерийская подготовка будет? Или нас опять на пулемёты кинут без всяческой поддержки?

— Артиллерия уже поставлена в известность. Ещё вопросы?

— Ваше благородие, наступать некому, — произнёс упитанный унтер-офицер Гранин с жидкими чёрными усиками на одутловатом лице. — Как нам окопы-то взять? Все устали, все голодные…

— Приказано, значит, возьмёте, — настойчивый тон подпоручика пресекал любые возражения. — Это ваш долг. А кто нарушит приказ, тот пойдёт под суд. Вы — солдаты, вы должны быть готовы отдать жизни за… — голос Фавицкого сорвался, — за отечество, за государя императора.

Он резко встал и ушёл.

— Да сколько можно, — тихо проговорил Гранин, провожая взглядом горделивую фигуру молодого подпоручика, вышагивающего по высокой траве. — Братцы, да они там с ума сошли! Солнце садится, нас почти всех перебили. Как нам атаковать? А этот ещё судом угрожает.

Хомяков поджал губы, он был бледен, взгляд смотрел пусто и страшно, словно в бездну, которую видел перед собой он один. Ванин же лишь горько рассмеялся и покачал головой.

— Чего ржёшь, как сивая кобыла? — спросил унтер-офицер Зуев — тощий с грубой щетиной на неотёсанном, угловатом лице. — Что-то мне не смешно.

— Да я так… — на лице Ванина, обвязанном бинтами, застыла глуповатая улыбка. — Не обращай внимания. У меня просто слов нет. Сумасшедший дом, да и только.

— Не, ну скажите, братцы, куда такое годится? — продолжал возмущаться Гранин. — Мы уже третий день в атаку ходим! «За отечество, за государя императора», — передразнил он. — Вот пусть и подыхает, раз ему так охота!

— Не паникуйте, парни, — Грач старался сохранять видимое спокойствие. — Он сказал, будет артподготовка.

— И что?

— Возможно, получится взять малой кровью. Главное, под пули не лезьте.

— Ладно, давайте расходимся, — проговорил Зуев. — Сделаем, что велят, и будь что будет. Толку сейчас сидеть мусолить? Хоть обтарахтимся тут, всё равно ведь придётся идти.

— Да уж, солдат — человек подневольный, — вздохнул Гранин.

— Да хватит уже! И так тошно!

— Верно. Опускать руки рано, — добавил Грач. — Надо действовать, а не ныть. Пошли.

Грач вернулся к своим и передал новость. Он не увидел радости на лицах оставшихся пяти бойцов, да и сам уже был на грани, держался лишь на волевых усилиях. Такова была привычка — идти до конца. Да и пред подчинёнными не мог опустить руки.

— Слушай, Телятин, — Грач присел на корточки возле ячейки и посмотрел в глаза молодому солдату. — Тебе придётся пойти в этот раз.

— Я не могу, господин отделенный, — пробормотал виновато Телятин.

— Что значит, не можешь? Ноги целы? Тогда в чём дело?

— Не могу. Хочу встать, а как будто что-то держит. Вот сижу и не сдвинусь с места.

— Придётся, Телятин, придётся, — вздохнул Грач. — А то тебя отдадут под суд и расстреляют. Тут я ничего сделать не могу.

Парень не ответил, только вздохнул. Некоторое время висело молчание над тонущими в вечерней тени ямками, а потом Телятин проговорил:

— Я… постараюсь. Я пойду.

— Хорошо. Просто делай, как я говорил. Вперёд не лезь, двигайся перебежками, — повторил Грач.

— А они — тоже перебежками… И их подстрелили, — резонно заметил Телятин.

Грач не ответил.

Солнце закатывалось за горизонт, расплёскивая над полями зарево. Внезапно стало тихо, даже пушки перестали гудеть. Длился этот благодатный покой минут пятнадцать, словно затишье перед очередной бурей.

Ухнули в далёком тылу орудия, упали снаряды, взметнулись чёрные султаны над сумеречной равниной. Заплескалась земля грязными фонтанами. Артиллерия спешно прощупала вражескую позицию, снова перепахав её, и опять накрыла тишина дымящиеся просторы.

— И что, это всё? — ужаснулся Ванин, лежавший недалеко от Грача. — Этого мало. Они… они ничего не сделали…

Фавицкий встал в полный рост, держа в руках винтовку:

— Полурота, за мной, шагом — марш!

И поспешно зашагал вперёд.

— Давай, Телятин! — Грач схватил парня за шиворот. — Ты можешь. Ты не умрёшь сегодня. Вали из этого чёртового окопа!

Телятин встал, покачиваясь и нервно дыша, он побрёл за остальными, скованный паническим ужасом.

Четвёртый раз Грач преодолевал один и тот же путь, четвёртый раз ноги топтали одно и то же поле, в звенящей башке царила пустота, и сердце новь сжималось под тяжестью безнадёжного ожидания. Кучами сырого тряпья серели тела, воронками разверзлась земля, жжёный пироксилин щекотал ноздри едкой вонью.

— Не задерживайся! Вперёд! — подгонял строй Фавицкий и спешил дальше, слегка пригнувшись. — Не отставать, не отставать! За мной!

Стрельба из германских окопов началась не сразу, да и пулемёт там работал только один. В цепи тоже бежал пулемётный расчёт, волоча по кочкам стального, зелёного друга. И когда послышался приказ поручика залечь, когда солдаты ковром шинелей застелили изуродованную равнину, парни развернули пулемёт, и свинцовые струи безжалостно резанули по вражеской позиции. Грач не знал, кто придумал так поступить, но решил, что Павлюков. Ему иногда приходили в голову толковые мысли.

И вот заорали приказы «в атаку», и с криком «ура» рота поднялась из земли. Опустошённые, ослабевшие, все в бинтах и грязи, мужики ринулись со штыками наперевес в последний, отчаянный бой навстречу редким выстрелам, разносящимся над вражескими позициями.

Рота приближалась к воронке, разверзшейся посреди передового окопа. Грач взял в руку Маузер для боя на ближней дистанции, уже искал цель и вдруг увидел, как из ямы вылезают тёмные силуэты и бегут, но только не навстречу, а в противоположную сторону.

— Ура! — горланила наступающая толпа, мчась на оголодавших ногах, на последнем волевом усилии.

— Их гебе ауф! — доносилось из-за бруствера.

Грач сполз по склону воронки, сапог вступил во что-то склизкое. Он не видел в сумерках, что там находится, но прекрасно представлял. В первой линии окопов стрельбы почти не было, винтовки хлопали впереди, в следующей канаве.