Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 27

Шагов двести оставалось до окопа, когда заглох германский пулемёт. Там атаковали другие подразделения, и им, кажется, удалось его заткнуть. Но стрелков в окопах до сих пор было не счесть, и строй наступающих постепенно редел. Один солдат из взвода упал, ужаленный свинцовой пчелой. Ещё кто-то вскрикнул в строю. Грач не спешил, действовал по старинке: перебегал, стрелял, дальше бежал. Только вот прицелиться током не удавалось: слишком быстро двигалась рота, приходилось торопиться.

Бруствер был уже совсем близко. Его больше не защищали рогатки — их либо перетащили на другое направление, либо разломала артиллерия за несколько налётов. Казалось, зайти — проще простого. Но стволы немецких «Геверов» продолжали безжалостно плеваться в наступающих.

Готовясь к следующему рывку, Грач с ужасом увидел, как из окопа чёрным зверем вылезает ещё один МГ-08, вытаскиваемый группой немецких пехотинцев. Грач улёгся поудобнее, взял их на мушку и хотел крикнуть, чтобы рота остановилась, но бойцы рвались вперёд за своими командирами, перебегая с места на место, и их спины заслонили обзор.

«Дерьмо! Как тут работать?» — металась в башке нервная мысль. Грач поднялся, чтобы переместиться следом за остальными, и в этот момент пулемёт разразился стальным лязгом, прорезав цепь наступающих кинжальными очередями. Те, кто поднялись для перебежки, дружно повалились, а кто не успел встать, те ещё сильнее вжались в землю.

То ли молниеносная реакция, то ли инстинкт заставили Грача упасть лицом в землю раньше, чем струи свинца пронзили пространство рядом с ним. Впереди левее отчётливо слышалось рычание Горелова, пробивающееся сквозь вопли нескольких подстреленных парней, в нём звучала боль. Взводного, наконец, нашла его пуля. Удача иссякла. Грач обернулся и встретился взглядом с Фокиным. Тот лежал на боку, и в глазах его читались страдания и мольба о помощи.

— Ты ранен? — Грач старался перекричать окружающий шум.

— Господин… отделенный… — выдавил Фокин, не сводя с Грача жалобного взгляда. — Нога… ногу… больно…

Грач ощутил, как самообладание снова ускользает из его прочной хватки. В душе начинался раздрай, разум метался в поисках выхода. Пулемёт бил в гущу наступающих, прямо по четвёртому взводу с сотни шагов, если не меньше, и стоило кому-то поднять голову, как очереди тут же пронзали пространство россыпью свинца, что летел низко-низко над вещевыми мешками и фуражками.

Впереди кучей тряпья лежал чей-то охладевший труп — один из многих, павших во время прошлой атаки. Затвердевшая плоть стала преградой для пуль, предназначенных живым. Но выглянуть из-за него было невозможно, пока на вражеской позиции работал адская машина. Только одного вселяло надежду: лента однажды закончится, а перезарядка потребует времени. И эти несколько десятков секунд могли стать для снайпера окном возможностей.

Ожидая момента, Грач вынул оставшийся в магазине патрон и зарядил новую обойму, чтобы иметь запас. Одновременно он отсчитывал про себя выпущенные врагом пули, чтобы понять, когда иссякнут двести пятьдесят патронов. Терзали сомнения. А вдруг патронов окажется меньше? Сто? Сто пятьдесят? Двести? Мало ли какие у немцев существуют ленты. Да и сосчитать можно было лишь приблизительно, а ошибка равнялась смерти.

Пулемёт то умолкал, то снова заливался своим злобным кудахтаньем. Когда он в очередной раз затих, Грачу показалось, что там закончилась лента. Он нацепил на штык фуражку и приподнял над трупом. Тут же брызнула очередь, ткнулись пули в затвердевшую, мёртвую плоть.

«Неужели просчитался? — пронеслась досадная мысль. — Но когда? Когда их сраная лента закончится? Так, всё, спокойно, без паники!»

В поле бахнул винтовочный выстрел какого-то смельчака. Ответом стала очередь, которая внезапно оборвалась, словно неоконченная фраза. Чутьё подсказало, что нужный момент наступил. Грач подполз ближе к покойнику, приподнялся на локте, прицелился. Возле пулемёта шла возня, но расчёт видно не было, и только их шлемы мелькали над краем окопа, появляясь на мгновение и быстро пропадая из поля зрения.

Грач не стрелял, ждал. Он знал, что скоро кому-то придётся высунуться.

И вот пулемётчик поднял голову, готовясь жать на гашетку. Роковую секунду нельзя было упустить. Но Грач уже погрузился в сосредоточение, и едва над кожухом ствола появилась матерчатая каска, дёрнул спуск. Она исчезла, и пулемёт не заработал.

— Отступаем! Отступаем, братцы! Нам дальше не пройти! — разносились над полем голоса. Это не был приказ. Прижатые огнём, деморализованные, подавленные, истощённые за день солдаты больше не могли идти вперёд и, столкнувшись в который раз со стеной стрелкового огня, сами по себе поползли назад, в безопасное место.

Сообразив, что лезть напролом в такой ситуации бессмысленно, Грач велел Бурало и Кошке брать Фокина и тащить обратно, а сам подполз к Горелову, вновь прицелился. В это время за пулемёт взялся следующий немец, но тоже не успел произвести ни единого выстрела. Пуля пресекла его жизнь.

Горелов лежал на боку и кряхтел. Шинель и штаны его покрылись кровавыми пятнами.

— Куда ранен? — крикнул Грач.

— Ноги! Обе! — тяжко выдохнул взводный.

Грач откинул полы его шинели. Одно пулевое отверстие находилось чуть выше левого колена, второе кровоточило в правой Голени. Артерию не задело, но передвигаться самостоятельно взводный больше не мог.

— Давай, вытащим тебя. Эй! — позвал Грач отползающего солдата. — Помоги!

Солдат помотал головой и продолжал свой отчаянный путь к спасению. Это был Авдеев, и он не горел желанием помогать взводному, от которого последний месяц получал лишь окрики и унижения. А больше никого поблизости не было. Несколько секунд назад повсюду копошились люди, а теперь только мёртвые наполняли пейзаж. Живые отступали, волоча за собой раненых товарищей, кого успели схватить. А кто-то так и остался в поле, под самым носом врага, отчаянно звать на помощь.

— Ладно, держись, сейчас потащу, — Грач закинул винтовку за спину, схватил Горелова за лямки ранца и поволок под ружейным огнём противника. Пули настигали отступающих, вонзались в них, не давая уйти. То там, то здесь к нему взлетал безумный вопль. А Грач продолжал ползти, стиснув зубы, обливаясь потом и подтягивая за собой взводного. Острый взгляд заместил, что возле пулемёта появилась ещё одна башка. Грач отпустил раненого, скинул винтовку и занял позицию лицом к цели. Выстрел — и МГ-08 так продолжил молчать.

Взводный был тяжёлым. Грач весь взмок, волоча его, но не останавливался, пока вражеские окопы не остались далеко позади, а потом упал рядом со своей неблагодарной ношей и долго лежал. Мышцы от натуги уже отказывались сокращаться и с трудом восстанавливали работоспособность.

Горелов ругался. Всю дорогу из его рта вырывался мат, в котором слышалась не столько боль, сколько ужасная злость на всё произошедшее. Но тут он, наконец, умолк. Некоторое время молчал, шумно вдыхая холодеющий вечерний воздух, а потом произнёс — глухо, сипло:

— Спасибо, что вытащил, Родионов. Думал, бросишь.

— Своих не бросаю. Дай пять минут, потащу дальше.

— А остальные убежали? Вот же жалкие трусы! Мы чуть не взяли чёртов окоп! Совсем чуть-чуть осталось!

— Устали все. Сколько можно воевать?

— Чёрт… Угораздило же меня. Не подбили бы мне ноги, я бы им показал кузькину мать!

— Успокойся уже. Не трать силы на болтовню. Для тебя всё закончилось надолго.

Изо рта взводного раздалось досадное мычание.

— Не волнуйся, повоюешь ещё. Война будет долгой.

— Ага, когда вернусь, небось сам уже взводным будешь.

— Какая хрен разница? Ты знаешь, мне плевать.

— Ну и дурак.

К Грачу подбежали двое из другого взвода. Они подхватили Горелова подмышки и поволокли.

Возвращение не стало триумфальным. Рьяное бегство под градом пуль закончилось вялой подавленностью. Телятин так и лежал в своей ячейке. Грач окинул его безразличным взглядом. Парень судорожно помотал головой и сглотнул слюну. Бледное лицо исказила гримаса внутренней боли. Грач ничего не сказал. Он предпочитал не сотрясать лишний раз воздух бесполезными словами.