Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 24
— У ротного спроси. Чего меня-то? — огрызнулся Горелов.
— У ротного. Ха… К нему попробуй подойди. Да и ротный наш уже второй день отдыхает.
— Хорошо устроился, — младший унтер-офицер Лосев, сидевший в углу, почесал шею. — А, вши проклятые! Собаки!
— И не говори. Больным сказался и уехал, — добавил Ванин. — Вот бы мне так. Неохота стало воевать, пошёл в тылу отлежался. У меня тоже, может, контузия. А кто отпустит? Мне в башку осколок попал, между прочим. И что? Может, в госпиталь отправили? Не, куда там! Ступай воюй дальше!
— Да ну осколок… камень небось, — усомнился Горелов. — А я, хоть бы и контузия, не стал бы в тылу прятаться. Ты уйдёшь, я уйду, кто останется? Нет уж, раз дерёмся, то драться до конца надо, германа бить надо, а то он нас всех голыми руками и возьмёт. Тоже мне, воины нашлись. Чуть что, сразу в тыл бы им.
На интеллигентном лице Ванина отразилась грустная, кривая ухмылка.
Выбирающееся на небосклон солнце постепенно согревало землю последними каплями осеннего тепла, но лучи не доставали до траншейного дна. Грач чувствовал, как замерзают ноги. Намокшие сапоги и шерстяные носки холодили после преодоления реки вброд. Полы шинели и портки отяжелели, облепили тело сырой тканью. И опять, как всегда в минуты спокойствия, заёрзали под рубахой вши, вцепились в немытое тело.
Спустя какое-то время подоспела еда. Полевые кухни вместе с обозами первого разряда смогли, наконец, переправиться через реку, поскольку деревня и мост перешли в руки русской армии. Ситуация со снабжением улучшилась. Двуколки подвезли патроны, а посыльные притащили вёдра с очередной стряпнёй. Грач набил себе брюхо не успевшим остыть гуляшом, и от этой простой пищи стало теплее на душе. Он запихивал в рот ложка за ложкой под гомон далёкой, неумолимой артиллерии и думал о всяком. Русские пушки до сих пор бодро бахали за горизонтом, а вот германские утомились и стреляли редко.
Но едва бойцов, накормленных сытным обедом, разморило, едва унялся боевой мандраж и нервы успокоились, как с южной стороны вновь хлестнули винтовки, и довольно отчётливо прозвучал хор в немецком наступательном крике.
— Германцы идут! Германцы идут! — пробежала тревожная весть по окопу. Началась суета, загомонили голоса, залязгали котелки и винтовочные затворы. Враг, очевидно, сдаваться не собирался, пытался отбить свои позиции.
— Ну вот, здрасьте, приехали, — Новиков втоптал в землю очередную самокрутку. — Опять германы прут, что ли? Вот собаки! Да чего они никак не угомонятся?
— Так мы их угомоним! — со злостью прохрипел Горелов, поднимаясь с насиженного места. — Давай, давай, все к своим отделениям!
Грач встал на патронный ящик, достал бинокль и принялся всматриваться туда, откуда доносились голоса и выстрелы.
Глава 10
Германцы показались не сразу. Со стороны далёкой лесополосы перебежками приближались разрозненные группы крошечных фигурок. Они отчётливо вырисовывались на фоне коричневого поля, настойчиво лезли вперёд, то ложились, то вскакивали. Пулемёты на передовых позициях разразились железным хохотом, и вражеские цепи залегли.
— Родионов, непонятно сказано? Бегом к своему отделению! — напомнил Горелов со свойственной ему грубостью.
— Отделение моё здесь за углом, — Грач опустил бинокль. — А противник далеко. Успею.
— Вот, о чём я говорю! Сам же нарываешься! Так потом не жалуйся, — Горелов не стал развивать тему и убежал, рыча на всю округу: — Взвод, к оружию! Приготовиться!
Убедившись, что ничего нового рассмотреть не получится, Грач вернулся к отделению. Парни уже приготовились к бою, стояли в ряд у задней стенки, положив трёхлинейки на тыльный бруствер, и тревожно таращились вдаль.
— Так, сейчас спокойно, без паники, — предупредил Грач. — Мы во второй линии. Как через первую полезут, так стреляем. А пока ждём.
Найдя наиболее удобную точку, он вернулся к наблюдению. Враг больше не лез на укреплённую линию. Несколько фигурок спешили в обратном направлении, удирая из-под обстрела. Атака была отражена, пулемёты замолкли.
Но не успели затихнуть в пустоте голых полей отзвуки последних выстрелов, как на окопы обрушилась артиллерия. При первых разрывах Грач поспешил спрятать голову. Он сидел, скрючившись, между другими серыми шинелями и слушал, как многотонные удары прощупывают равнину, как ухают то ближе, то дальше в сплошном, мучительном гуле.
Снаряды с воем плюхались в поле, выдирали из тверди куски почвы и рассыпали их на головы запуганных людей, втиснутых в мелкие канавки, трясущиеся вместе со своим населением. Мир дрожал в безысходной ярости.
За последние полтора месяца Грач уже не раз испытал на себе мощь массированных артиллерийских ударов. В некоторой степени он начал привыкать к вою и грохоту, нависшим неистощимой угрозой. Каждый раз он смирялся с неизбежным концом и каждый раз радовался, когда наступало чудесное спасение. Вот и сейчас он сидел, прислонившись к бугристой стенке и напряжённо слушал, как рвётся поле десятками фугасов.
В окоп залетел небольшой, увесистый предмет.
— Это что ещё⁈ — воскликнул Телятин. — Это нога! Тут чья-то нога, братцы!
Грач присмотрелся: голень в драном сапоге, оторванная по колено, шмякнулась возле Телятина, и тот вжался в стенку, словно перед ним появилось чудище.
— Выбрось из окопа! — крикнул Грач.
— Я не могу! Не могу! — Телятин почти перешёл на визг.
— Выброси, не укусит! Твою мать! Чугунов, сделай!
Исполнительный Чугунов, не мешкая, вскочил, подобрал оторванную ногу и закинул за бруствер. В этот момент рядом рванул снаряд. Казалось, что все внутренности кто-то встряхнул одним сильным движением. На солдат брызнула земля. Чугунова швырнуло в стенку. Канаву затянуло плотным дымом, глотки продрали кашель и ругань.
— Эй, ты в порядке? — крикнули Грач. — Ранен?
— Кажется, нет, — в растёкшемся по окопу мареве вырисовывался силуэт Чугунова. Он поднялся, отряхнулся, сел на своё место. — По башке только дало…
— Да когда это прекратится, братцы? — жаловался Телятин. — Сил уже нет!
Грач и сам задавался этим же вопросом, но волю панике не давал. Он привык выжидать, привык быть терпеливым, и сейчас это спасало от того, чтобы не сойти с ума. Но прочие такой способностью не обладали. Для них артиллерийский обстрел становился нескончаемым кошмаром.
И всё же этот обстрел, как и все предыдущие, завершился. Минут сорок с неба валились снаряды, изматывая человеческие нервы, а потом оборвался тишиной, и сразу же над полями разнеслось злобное германское «хура», и сквозь гул голосов задребезжали винтовки и пулемёты.
— В ружьё! Приготовиться к отражению атаки! — голос поручика Павлюкова быстро поднял роту, и бойцы снова ровной цепочкой выстроились вдоль стенки окопа. Послышались голоса:
— Опять наступают?
— А что ж им делать-то? Хотят окопы свои отбить.
— Вот же стервецы!
— Паскуды!
— Пусть только подойдут!
Грач сосредоточился на затянутой грязным туманом линии горизонте. Воспалённые от дыма и бессонницы глаза вглядывались в даль, палец лежал на спусковой скобе. Противник ещё не появился в поле зрения, но рьяный, устрашающий клич уже разносился по просторам тысячами глоток, наполняя души обороняющихся острой тревогой перед грядущей человеческой лавиной.
Наконец, вдали снова показались фигурки людей. Они были хорошо различимы в бинокль, но кочки и пучки травы пока сильно мешали обзору.
Первая линия окопов усердно отстреливалась, но огонь был не слишком плотным, чтобы остановить волну наступления. Что именно происходит на переднем крае, Грач рассмотреть не мог, но подозревал, что вражеская артиллерия серьёзно проредила защитников. Он, собрав в кулак всю концентрацию и стал выпускать пулю за пулей по мелькающим вдали германцам, но цели оказались слишком сложными. Магазин опустел, а результат был неясен.
Неприятельский строй собрался в густую цепь, одновременно поднялся из земли и с ещё более яростным воплем полез на окоп. Грач спешно вытащил из подсумка новую обойму, затолкал в магазин и принялся палить почти не целясь. Пять патронов улетело секунд за двадцать, и пока он втыкал следующую, германский строй уже добрался до передового окопа, и до слуха донеслась рукопашная возня и вопли.