Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 25

Два пулемёта на правом фланге смолкли один за другим, на левом же — третий продолжали неторопливо выколачивать длинные, звонкие фразы. Но это уже не могло остановить атаку: германцы продавили первую линию обороны и двинулись ко второй.

— Стреляй, братцы! — горланил Павлюков. — Их надо остановить! Пули не жалей!

Грач и рад был бы, да только патроны быстро заканчивались.

Стрельба участилась. Перебирающиеся через передовой окоп германцы вались один за другим, их строй залёг, не пробежав и половины расстояния. Грач тоже работал на скорость, а когда Мосинка в очередной раз опустела, достал из кобуры Маузер и принялся палить из него, пока не выпустил всю обойму.

Началась душная, изматывающая перепалка. На посвистывание пуль уже никто не обращал внимания. Отупляющая усталость заглушала ощущение опасности и чувство самосохранения. Бойцы пригибали голову уже не после каждого выстрела, а лишь когда требовалось перезарядить оружие.

Грач поймал себя на мысли, что не пытается прятаться и осторожничать, а беспечно стоит, уперев локоть в землю, и стреляет туда, где скопилась человеческая масса цвета фельдграу. Он слышал краем уха, что среди обороняющихся уже появились раненые, что убило кого-то из четвёртой роты, но не обращал внимания ни на крики вокруг, ни на посвистывающий поблизости свинец, ни на фонтанчики земли, плескающиеся перед самым носом.

Сосредоточение пропало, руки пока не дрожали, но и меткость упала, и всё же он не торопился, каждую пулю по-прежнему старался послать по конкретному адресу, а не палить наугад, как это делало большинство.

Обоймы улетали одна за другой. Быстро опустели подсумки, в патронташе тоже почти ничего не осталось. Заметил это и Горелов и распорядился, чтобы принесли ящик из ближайшего хранилища. К удивлению Грача, эта миссия досталась не его отделению. Проталкиваясь за спинами стреляющих, четверо бойцов из отделения Ванина побежали за боеприпасами. Вскоре они лезли обратно с двумя тяжёлыми ящиками.

— Телятин, Буркало, заряжай обоймы! — приказал Грач. — Остальные цельтесь лучше! Патроны в молоко не высаживать! Одна пуля — одна цель! Особенно тебя, Воробьёв, касается. Ты можешь!

— Стараюсь! — ответил сын гробовщика.

— Господин отделенный! — проревел Буркало. — Скажите ему, чтобы он про свои гробы не бормотал!

— Воробьёв, а ну, прекрати! — велел Грач.

— Простите, господин отделенный, само вырывается.

Грач не хотел, чтобы отделение отвлекалось или теряло время, заталкивая в магазины по одному патрону, поэтому поручил снаряжение обойм двум наименее метким стрелкам. Буркало при всей своей храбрости был подслеповат, а Телятин и вовсе стрелял «по-македонски», не поднимая головы над краем окопа.

Перестрелка после первоначального сумасшедшего всплеска стал совсем вялой. Патроны заканчивались у обоих сторон, и люди тратили их уже менее охотно. Грач и сам старался целиться тщательнее, а не бить по едва мелькнувшей вдали каске, которую всё равно обычно не доставал. Успокоился, разум избавился от суеты, вернулось холодное сосредоточение.

На левом же фланге опять грозно прокатился германский хор, повалив в новую атаку. Грач присел на корточки, зарядил предпоследнюю обойму. Высунулся, привычно упёр левый локоть в землю, приклад — в плечо, и уставшим глазом стал искать противника.

По щеке стегнуло хлыстом, он отшатнулся и чуть не упал. Сел на дно траншеи, дотронулся до лица. На пальцах осталась кровью, а по скуле растекались огонь и тёплая, липкая жижа.

— Вы ранены? — Воробьёв, стоявший неподалёку, тоже заметил возникшую проблему.

— Да-да, не отвлекайся! — крикнул Грач и добавил крепкое ругательство, но не по адресу парня, а по поводу возникшей неприятности.

В специальном кармане в обшлаге шинели ещё сохранился индивидуальный перевязочный пакет. На порезанную ладонь ушло не всё. Грач спешно вытащил непослушными пальцами прорезиненную упаковку, положил на рану ватно-марлевый валик и постарался покрепче притянуть его к щеке бинтом, завязав тот под подбородком. Остатки убрал. Досада от потерянного времени смешалась с осознанием того, как близко только что проскочила смерть. Два сантиметра левее — и вторая жизнь оборвалась бы так же резко и бессмысленно, как и первая, даже понять ничего не успел бы. Ну или разворотило бы половину физиономии, что было ещё хуже.

Пылающая рана на скуле напомнила о близкой опасности. Грач с трудом заставил себя высунуться и искать следующую цель. А когда рядом взвизгнул очередная мелкая, свинцовая тварь, он инстинктивно вжался в землю. Страх до предела обострился, выбравшись наружу с подкорки и пытаясь захватить весь разум целиком. Но надо было сопротивляться… и стрелять…

Над траншеями вознёсся зычный голос поручика Павлюкова.

— Четвёртая рота, отступаем! Берём вещи, патроны, и за мной!

— Отходим! Отходим! — вторили ему унтер-офицеры.

— Да что такое! — Горелов в сердцах двинул кулаком по земляной стенке. Его тяжёлое лицо пылало гневом, а голос окончательно охрип. — Мы сюда какой кровью пробились, а теперь — всё⁈ Драпаем⁈

— Рота, уходим! — повторил Павлюков, солдаты взвалили на себя мешки и винтовки и полезли на поверхность.

Один из бойцов, оказавшись на краю окопа, сдавленно вскрикнул и рухнул обратно. Увидев это, многие, кто не успел выбраться, пригнулись, оставшись на дне. Кто-то в суматохе закричал:

— По нам стреляют! Не высовывайтесь!

— Уходим, быстрее, быстрее! Нас окружают! — поручик выкарабкался из ямы, за ним — Фавицкий, и оба офицера побежали прочь, увлекая за собой вылезших. А те, кто остался, увидели, что их бросают на произвол судьбы, и тоже повыскакивали, забыв о страхе.

— Патроны! Патроны не оставлять! — рычал Горелов.

— Телятин, Буркало, хватай ящик и пошли! — приказал Грач и тоже вылез на перепаханное снарядами осеннее поле, залитое солнцем. — Сюда давай, сюда! Держу!

Буркало и Телятин закинули ящик, Грач затащил его наверх, помог выбраться двоим бойцам и тоже поспешил за ротным. Кошка, Воробьёв, Фокин и Чугунов уже резво удирали прочь. Их спины с прыгающими «сидорами» мельтешили впереди. Левее бежали несколько парней, обвешанные патронными лентами и коробками, тащили за собой пулемёт на маленьких колёсиках. Позади в окопе кто-то вопил, что ранен, просил помощи, но на него уже никто не обращал внимания.

Опять сапоги топтали то же поле, что и утром, но теперь в обратном направлении. Пехота спешно отступала, и вместе с ней удирали обозники с повозками, кухнями и санитарными линейками. Они мчались к деревне, чтобы успеть перейти мост, прежде чем тот опять окажется под контролем противника. В поле осталась лишь одна двуколка, стоящая возле убитого коня. Стук осей, бряцание упряжи, мат возниц, фырканье взмыленных лошадей воскресили в памяти картину отступления из Восточной Пруссии, но Грач надеялся, что сейчас такого не повторится.

Массовое бегство окончилось в сотне метрах от реки. Здесь опять приказали окапываться. Пулемётчики установили свой агрегат на передовой линии, зарядили и прочесали очередями оставленные окопы. Первое отделение расположилось возле группы деревьев, изрезанных осколками. Кривыми, голыми скелетами они торчали над жёлто-бурым пейзажем, раскинувшемся под лучами полуденного солнца. Обломанные ветки покачивались на ветру, воткнувшись в чистую, небесную синеву. Сегодня она казалась особенно возвышенной и до безразличия пустой.

А под ними лежали трое. Двое застыли тихими серыми кучками на ковре из гниющей листвы, окроплённой свежими золотистыми брызгами, а один прислонился к тонкому стволу сломанного дерева, и держал в руке открытый перевязочный пакет. Голова была запрокинута, штанина на выпрямленной ноге потемнела вокруг драного отверстия. Очередной образ смерти предстал перед новобранцами. Парня ранило в ногу, он пытался оказать себе первую помощь, но не успел, истёк кровью.

Грач приказал располагаться в двух воронках, разверзшихся возле компании изуродованных деревец, и в который раз солдаты взяли лопаты, чтобы накопать себе ячеек, где можно спрятаться от пуль и осколков. Несколько человек продолжали снаряжать обоймы, расхватывая содержимое спасённых ящиков, готовились к новому бою или дальнейшему отступлению.