Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 23

Растерявшийся Буркало, отрезвлённый приказом, тоже взял на мушку проход. Рыков поднялся и побрёл в обратную сторону, горбясь и кряхтя, а Грач подумал, что и сам чуть было не поймал пулю несколько секунд назад. Кайзеровский офицер удивительным образом промахнулся с пяти шагов, хотя в спешке да на нервах и не такое случается.

В окоп спрыгнули сразу несколько серых шинелей, канава загомонила многолюдьем. Грач привалился к стенке и с облегчением вздохнул. Драка продолжалась, но он мог сделать передышку. Голова звенела, одно ухо забилось ватой, но внутри приятно звучало чувство завершённого дела.

В стенке окопа были выдолблены горизонтальные ниши для солдат. Грач устало опустился на край одной из них. Ноги упирались в мёртвого немецкого офицера. Довольно приятное лицо с тонкими, изящными усами застыло, вытаращив глаза в яркое, синее небо. Кожаная перчатка стиснула рукоятку Маузера, словно последний шанс на спасения, который не сработал.

— Что дальше делать, господин отделенный? — спросил подрагивающим голосом Телятин.

— Отдохнём, — взгляд Грача упал на невзрачного Чугунова — солдата лет тридцати с мелкими глазами и широкой щёткой усов. Тот всегда делал, что велено, старался ничем не выделяться, отличался исполнительностью. Приказывали бежать, он бежал, приказывали ложиться, он ложился, приказывали переть в атаку, безропотно шагал под пули, — Чугунов, займи наблюдательную позицию там, в воронке.

— Слушаюсь, господин отделенный! — с готовностью ответил солдат и пошёл на указанное место.

Что будет дальше, Грач и сам с трудом представлял. Смертельное поле осталось позади, немецкие окопы перешли в руки русской армии. Пока всё складывалось неплохо. Но бой не закончился, он до сих пор рьяно кипел в земляном котле, да и на поверхности царило оживление: активная стрельба шла со всех сторон.

Грач вырвал из коченеющих пальцев офицера пистолет, осмотрел: тяжёлый, большой, неудобный. Было бы лучше, если б немец обзавёлся Люгером, а к Маузеру патроны требовались совсем другие. Но Грач не побрезговал. Всё равно Люгер опустел, и новой партии боеприпасов к нему не ожидалась. Повесил через плечо рядом с сухарной сумкой деревянную кобуру, забрал три запасные обоймы и стянул перчатки с омертвевших ладоней офицера. Для осенней погоды — самое то. К тому же пришлись как раз по руке.

— Первое отделение! — голос взводного долетел знакомой, раздражающей песней. — Рдионов! Ты где? Первое отделение!

— Ждите здесь, — велел Грач и полез обратно.

Остатки взвода вместе с Гореловым столпились в другом рукаве окопа. Грач протискивался мимо плотной шеренги бойцов, сидевших на корточках.

— Родионов прибыл по вашему приказанию, — доложил Грач.

— Где пропадал?

— Прикрывал левый фланг. Германцы к вам в тыл лезли.

Грач думал, что сейчас последует очередной разнос от взводного, но тот отреагировал на удивление спокойно:

— Хорошо. Сколько вас осталось?

— Шестеро. Ефрейтор ранен в руку, эвакуировался в тыл собственными силами.

— Тащи всех сюда. Если германы попрут, будем держать этот чёртов окоп. Или ждать дальнейших приказов. Чёрт знает, где наше офицерьё носит. Небось пришибло обоих. Кстати, ефрейтора Максимова не видел со вторым отделением?

— Не видел.

Максимов возглавил второе отделение после ранения Филимонова, но оно в полном составе где-то потерялось: то ли на поле боя, то ли уже в окопах.

Грач пошёл за своими, заодно осматривая территорию за захваченными позициями. Там скопились около десятка двуколок, но германцев видно не было, да и русских — тоже. Гул сражения перекатился вправо, в сторону деревни, да и слева продолжало громыхать.

Не успел четвёртый взвод обосноваться на занятой позиции, как объявился поручик Павлюков и велел отходить в первую линию окопов, потому что роте снова приказали встать в резерв. Там же находился и Фавицкий вместе с другими взводами. У его шинели была аккуратно отрезана пола, по всей видимости, осколком, но сам подпоручик не пострадал.

Следующий час рота занималась очисткой окопов от человеческих тел. Их выволакивали на поверхность всех без разбора и там сортировали на своих и чужих. Отдельно складывали раненых, за которыми уже подтянулись из тыла носильщики, отдельно — винтовки.

Шесть выживших унтер-офицеров четвёртого и второго взводов сидели в широкой, углубленной нише на пустых ящиках из-под патронов. Здесь как будто планировалось оборудовать укрытие, но навалить сверху брёвен германцы не успели.

Винтовки стояли у стенки, поклажа лежала возле ног. Младший унтер-офицер Лосев сидел со свежей повязкой на кисти, Ванин — с обмотанной головой, а у Грача к порезанной ладони добавилась боль в лопатке, куда угодил камень, и в заново контуженной башке. Ломило спину и плечи от тяжёлых мешков и неудобных лямок.

— Слушай, Родионов, — Горелов скручивал цигарку из газетной бумаги. — Должен признать, что неплохо стреляешь… и вообще… — он сделал паузу. Тугим он был на похвалу и всё же сумел выдавить поощрение, — хорошо сегодня сработал у окопов, когда у рогаток лежали.

— Да не за что, господин взводный, не за что, — негромко произнёс Грач. — Мы там все сегодня чуть не сдохли. Надо было что-то делать.

— И отделение довёл. Как будто есть в тебе толк, знаешь ли.

— Как будто я это уже слышал.

В памяти ещё остались слова, сказанные Гореловым в Восточной Пруссии перед отчаянной штыковой атакой, которая могла стать для всех последней.

Скупая похвала старшего унтер-офицера и сейчасстала неожиданностью. Грачне предполагал, что сможет нормально командовать отделением. Он предпочитал работать в одиночку, никогда не полагался на других, терпеть не мог возиться с личным составом, объясняя дуракам, что два плюс два равно четыре,нооказалось, что и в этом деле он преуспел.По крайней мере, люди его слушались, следовали за ним, а знания из будущего помогали не только устраивать снайперские засады, но и чуть лучше выживать в бою. Последнее пока походило на банальное везение, хотя чувство удовлетворения от успешно выполненной задачи всё равно присутствовало.

— Но я тебе вот что скажу, — продолжал взводный, не обратив внимания на колкость. — Слишком спеси в тебе много. С таким гонором повышения не дождёшься. И ладно быя…. Я-то, допустим, вижу, что воюешь ты исправно. А вон офицеры якшаться с тобой не будут.

— Кто о чём, а вшивый о бане.

— Тьфу на тебя! Думал, по-хорошему с тобой, но ты, видать, не умеешь, — раздражённо проговорил Горелов, взял свёрнутую цигарку в зубы и стал чиркать спичкой.

— Тебе всё повышение, а я просто свою работу выполняю, — добавил Грач.

— Вот и выполняй.

— Сколько там на колючке народу полегло… — командир второго взвода старший унтер-офицер Новиков обладал широким лбом, светлыми усами и маленькими, близко посаженными глазами. — У меня половина не дошли. Как ты умудрился никого не потерять?

Говорил он глухо, тяжело, севшим от постоянного ора голосом. Острый взгляд ожесточённо уставился в стену, жилистая ладонь то и дело подносила к губам самокрутку.

— Перебежками, — ответил Грач.

— Так и мы — перебежками… Эх. Позавчера нас потрепало. А сегодня… сегодня кто остался? Да никого. А из взводных… Титов погиб, — Новиков загнул палец с почерневшим, ушибленным ногтем. — Иванов, кажись, ранен сильно. Второго дня после атаки его унесли кишками наружу. Фельдфебель наш того.

— Что, сдох? — небрежно проговорил Родионов.

— Непонятно. Никто не видел. Не дошёл, в общем.

— Хм. Ну и… Царствие ему небесное, — махнул рукой Горелов.

— Вы же всё время с ним были на ножах, помнится.

— И что? — Горелов резко уставился на коллегу. — Ты на что намекаешь?

— Да что ты, что ты, упаси Бог. Так… вспомнилось.

— Да он… хороший был воин. Храбрый. Ну чихвостил я его, было такое, отчего нет? Много за ним водилось всякого… Но уважал. Так что не надо мне тут!

— Не бери в голову, — Новиков жадно затянулся цигаркой, словно пытался насладиться последними земными радостями в отведённое ему время. Он как будто уже и не надеялся, что переживёт следующий бой. — Вот не пойму. Столько потерь… почему нас в тыл не отводят?