Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 22

Взвод тут же ринулся в образовавшуюся брешь, повалив в глубокую, набитую телами оборонительную канаву. Пошли в ход штыки, и вопли проткнутых германцев разнеслись над позицией. Грач спустился одним из последних. Нога поскользнулась на трупе, рука опёрлась на земляную стенку, на которой застряли кусочки чих-то мозгов. Следом спрыгнули семь человек из отделения. Они не погибли, не растерялись в царящем вокруг бедламе и по-прежнему держались со своим командиром. Грач такого не ожидал, думал, что дойдёт в лучшем случае два-три человека.

Приподняв голову над краем окопа, он обнаружил, что захватом первой линии траншей бой не закончится. Была как будто ещё и вторая, и оттуда продолжали лупить винтовки, и доносились выкрики на немецком:

— Фоер! Фоер!

Офицер со взмокшим лицом и налипшими на лоб волосами шмыгнул в расчищенную брешь в ограждении, но не полез в окоп, а перебрался на другую сторону, увлекая за собой в атаку роту. Солдаты с винтовками наперевес с разбега прыгали через яму, пара человек едва не провалились вниз, один задел Грача сапогом.

Они и десятка шагов не прошли. Командир крутанулся на месте, словно волчок, и упал, а следом посыпались все, кто бежал за ним. Новая порция раненых возгласов разлетелась над позициями. Выжившие стали отползать в первый окоп, где места и так было впритык.

— Голову не поднимать! — крикнул Грач, спешно соображая, как действовать дальше.

Отделение уселось поверх наваленных трупов. По всему окопу шла резня, и её душераздирающие звуки летели из земной тверди к небесам, а впереди ждала вторая оборонительная линия, которую ещё только предстояло взять.

— Чего делать будем? Оттуда по нам стреляют! — Воробьёв тоже быстро оценил обстановку.

— Пошли за нашими, — сказал Грач. — Наверняка первый и второй окопы соединяют ходы. Напрямик лезть — самоубийство.

Ступая между человеческих тел с простреленными головами, с проткнутыми, кровавыми шинелями, между ранцев, ящиков и прочего армейского хлама, Грач повёл своих туда, куда направился взводный. На освобождённое место заползали новые группы, растекаясь по извилистым земляным путям.

По тесному ходу сообщения пробиралась вереница солдат, старательно пригибая головы. Грач брёл вместе с остатками четвёртого взвода, то и дело перешагивал покойников, нашедших последнее пристанище кривой и холодной канаве. Винтовка давила плечо, сухарная сумка неудобно свесилась вперёд, пальцы сжимали потёртую рукоятку Люгера. Бойцы продирались ко второй линии обороны, до сих пор занятой немцами.

На поверхности хорохорились пулемёты громогласными трелями, свирепствовали винтовки, пули резал воздух. В земле, казалось, было спокойнее, но и здесь, в узких проходах, шёл не менее ожесточённый бой.

В одном месте траншея была разрыта тяжёлым снарядом. Здесь пригибаться пришлось ещё сильнее, практически ползти на корячках.

— Да твою мать, это что такое⁈ — воскликнул кто-то из впереди идущих. — Чёрт! Я сейчас блевану!

Добравшись до большой, бугристой ямы, Грач обнаружил торчащую из земли руку. Сапог запнулся о мятую каску. На склоне лежало что-то бесформенное, красное, склизкое, смешанное с обрывками зеленоватой ткани. За воронкой сразу три тела скучились в кровавой каше, запрудившей проход. Лезли кишки из порванных животов, а у одного вместо ног тянулись драные лоскуты шинели. Гаубица удачно накрыла группу пехотинцев, от которой мало что осталось.

Впереди что-то прозвучал хлопок значительно более мощный, чем при винтовочном выстреле. За ним последовал истошный крик. Звук походил на взрыв ручной гранаты. Следом коротко бахнули ещё две, и человеческая очередь колыхнулась назад, попятилась.

— У них гранаты!

— Взводного убило!

— Назад! Назад, ребята!

— Дай дорогу! У меня раненый! — прокричали в траншее.

Грач вжался в земляную стенку, пропуская идущих. Мимо протиснулся боец, тащивший подмышки вопящего мужика, руки, ноги и лицо которого порезались осколками. Следом продирался парень, придерживая висящее плетью окровавленное предплечье. Он был бледен и со страхом повторял:

— Пропустите, пропустите, я ранен, пропустите…

Запахло жжёным порохом.

У германцев были гранаты, но в русской пехоте они ещё не прижились. По крайней мере, Грач за последний месяц ни разу не слышал, чтобы хоть кому-то их выдавали. Прежде он считал, что в Первую мировую гранаты применялись повсеместно, но, вероятно, они получат широкое распространение чуть позже, когда окопная резня станет неотъемлемой частью войны. А пока приходилось справляться без них.

— Что там такое? — харкнул хриплый баритон Горелова. — Почему остановились?

— Германец гранаты кидает! — крикнули впереди. — Взводного убило!

— А ну-ка расступись! Сейчас посмотрим, у кого там брюхо штыка просит! — охваченный боевым экстазом, Горелов ринулся вперёд, забыв о всякой осторожности. — Взвод, за мной!

Парни из взвода стали протискиваться мимо жавшихся к стенке бойцов из другого подразделения.

— Да куда лезете? — недоумевали те. — Вас там гранатами взорвут!

— Отойди! Подвинься! — рычал Горелов.

Грач оказался в первой десятке. Следом шагали Хомяков с остатками своего отделения и Ванин, под фуражкой которого белой косынкой торчали бинты, завязанные под подбородком. С ним тоже шли несколько выживших рядовых.

Когда подходили к повороту, хлопнула граната, и белый дымок окутал взводного и тех, кто двигался следом.

— Ну, падаль, я те сейчас покажу! — обезумевший Горелов бросился за поворот, и оттуда послышались мягкие удары штыком, сдавленный вопль, торопливые выстрелы… Было похоже, что взводному пришёл конец. Но тут раздался знакомая, отчаянная ругань: — Получи, пёсья мор-р-да! Вот тебе, вот тебе…

Следом за Гореловым в окоп, расположенный почти перпендикулярно ходу сообщения, влились остальные. Железной злостью теснили штыки группу обороняющихся германцев. Наступающие кололи врага и лезли по упавшим телам. Но Грач не видел, что творится в той стороне, зато обнаружил, что другое ответвление траншеи никем не прикрыта, и приказал отделению занять позицию там.

Едва все восемь человек обосновались в траншее, разбитой ещё одним снарядом, как вдруг совсем близко раздались голоса германцев, и из-за поворота прямо на Грача выскочили запыхавшиеся солдаты в пикельхельмах. Две группы, не услышав приближения друг друга, чуть ли не лбами сшиблись в узком проходе.

Первым лез офицер с тонкими усиками. Его рука в перчатке держала Маузер. Дуло посмотрело на Грача чёрным глазом, и прежде чем мозг успел сообразить, что происходит, палец вдавил спуск. Хлопнули выстрелы, оба пистолета выплюнули по девять грамм свинца, и германец повалился на тех, кто шёл следом, а Грач остался стоять.

Он продолжал стрелять, пока не закончились патроны, а потом прижался к стенке, пропуская следующих:

— Я пустой! Прикройте!

Бахнули два ствола у левого уха, отозвавшись болью в глубине головы. Рыков и Буркало вырвались вперёд, и в дело пошли штыки, легко протыкающие грязно-зелёные шинели. Грач убрал Люгер, снял с плеча винтовку. Он не понимал, как ей орудовать в тесной, извивающейся канаве, особенно когда впереди мешались другие бойцы, и держал её стволом вверх, будучи не в состоянии даже выстрелить.

Германцы попятились, оставив шесть тел под сапогами напирающих русских богатырей. Буркало и Рыков пальнули вслед, и ещё один немец свалился в проходе. В ответ тоже хлопнула винтовка.

— У, сука! — выдавил Рыков и привалился к стене.

Грач направил ствол трёхлинейки в образовавшуюся между ефрейтором и Буркало промежуток и послала пулю вслед неприятелю, который уже спрятался за следующим изгибом траншеи.

Рыков сполз на землю, изрыгая самые изощрённые ругательства. Из-под его пальцев, нервно вцепившихся в плечо, сочились красные струйки.

— В тыл его, в тыл, уведите! — приказал Грач, удерживая на прицеле участок траншеи. В висках стучал пульс, палец замер на спуске. Противник мог показаться в любой момент. — Буркало, держи позицию! Они сейчас ещё полезут!