Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 20

— Ага, понял. Молчу.

Между тем в окопе звучали и другие голоса — негромкие, опасливые. Как всегда, мужики предавались воспоминаниям о доме, о семье, делились обстоятельствами собственной жизни то забавными, то печальными. А Грач весь обратился в зрение и слух. Под покровом тьмы враги могли подобраться совсем близко, и нельзя было допустить, чтобы неприятельские разведчики свободно шлялись возле позиций или, того хуже, забрались бы в окоп.

Один раз ему даже почудилась некая фигура возле реки рядом со скоплением деревьев. Долго наблюдал, но потом понял, что там никого нет. Однако всё равно насторожился. На линии фронта так просто тени не появляются.

Новое утро забрезжило тонкой полоской над горизонтом. Грач, продрогший до самых кишок, сидел, завернувшись в палатку, дул на озябшие руки. Летние хлопчатобумажные кальсоны, рубаха и гимнастёрка не годились для ночных холодов, но шерстяную одежду перед отправкой в Польшу выдать не успели.

Беспечная тишина растеклась над просторами, что слышно было, как подрагивает травинка, как шепчут робкие листья на прибрежных ивах, как покашливают простуженные солдаты.

От внезапного орудийного залпа ёкнуло сердце. Артиллерия тяжёлым молотом раскрошила покой осеннего утра. Очередь взрывов всколыхнула вражеские позиции, и мир опять замер. Спустя минут пять снова послышался глубокие раскаты выстрелов, и на головы германцев упала следующая серия снарядов. Пушки просыпались первыми, и вскоре весь тыл безостановочно грохотал. В траншейной сырости завозились шинели, в полумгле заплясали огоньки самокруток.

— Рота, подъём! — по окопу шагал фельдфебель Лысенко, расталкивал спящих и постоянно на кого-то наступая. — Чего разлеглись⁈ Подъём, подъём! К оружию! Приготовиться к бою!

— Да что такое, — зевнул Кошка. — Опять бой. Так и будут гонять…

— Ну ничего, ничего… — Воробьёв погладил свою винтовку. — Наполним мы с тобой могилы свежими трупами.

— Опять ты за своё, дурачина, — мрачно бухтел Рыков. — Всё одно на уме, могилы, да гробы. Совсем чудной.

— Да, господин ефрейтор, — Воробьёв оскалил выпирающие верхние зубы. — Как скажете, господин ефрейтор.

Рыков с досадой плюнул.

Грач прильнул к земляному валу и в бинокль стал разглядывать, что творится на другом берегу. И тут выяснилось, что Германцы времени даром не теряли: за ночь успели поставить на своих позициях рогатки с колючей проволокой, что значительно осложняло грядущий штурм.

Неподалёку остановился Лысенко.

— Господин фельдфебель, в атаку пойдём? — спросил у него кто-то.

— А то! Пойдём, ребята, пойдём! Сейчас орудия наши германа почешут хорошенько, а на тех, кто останется, мы уже навалимся, — фельдфебель находился в необычайно приподнятом настроении.

— А хорошо их колошматит, — заметил другой солдат. — Вот вам утренняя побудка! Прямо на головы! Посурьёзнее, чем унтер в казарме.

Частые выстрелы трёхдюймовок и чуть более тяжёлые удары гаубиц силились в сплошной гул. То и дело на вражеской стороне взлетали фонтаны земли, и бегали над германскими позициями белые барашки, расплёскивая стальной дождь.

В окопе появились Павлюков и Фавицкий. Капитан до сих пор не возвращался, решив со своей контузией, если та действительно имела место, переждать опасность в тылу. Теперь вся ответственность ложилась на плечи младших офицеров.

— Фельдфебель, берёшь на себя первый и второй взводы. Идёте первыми, — распорядился Павлюков. — Подпоручик, командуете третьим и четвёртым. Вы во второй линии.

«Только не это», — подумал Грач, недовольный тем, что полуротой будет командовать сопливый идиот, корчащий из себя офицера. С другой стороны, в первой линии он идти тем более не собирался.

В окоп набились другие подразделения, и в узкой, длинной яме стало совсем тесно от навьюченных мешками людей. Сидящие на корточках солдаты жались, словно в переполненном автобусе. Брякали котелки и винтовки, шуршала одежда, раздавалась искренняя армейская ругань. Пахло жжёным порохом и немытыми рожами. Штыки гордо торчали над краем траншеи.

Хотелось, чтобы артиллерийский огонь не прекращался. Обычно он заставлял сердце сжиматься в животном ужасе, но сейчас вспышки на вражеской стороне грели душу. Каждый понимал: чем больше снарядов свалится на неприятеля, тем меньше свинца посыпется на наступающих.

Взрывы долго плескались за рекой, подбрасывая в воздух кучи чёрной земли, но Грачу казалось, что плотность огня недостаточная: гранаты падали слишком редко, они даже не снесли единственную линию проволочных заграждений. Шрапнель летела гораздо чаще, но её действие со стороны выглядело менее разрушительным, хотя для тех, на чьи головы она сыпалась, это был кромешный ад.

Почти час долбили пушки, и вражеские позиции затянуло дымом от многочисленных разрывов. А потом упала неожиданная тишина. И над холодными, сырыми окопы, забитыми фуражками и штыками полетели команды.

— Рота, за мной! — решительно гаркнул Павлюков и первым полез на поверхность.

Фельдфебель повторил приказ и тоже выбрался из траншеи, а вместе с ним выкарабкались первые два взвода. В окопе стало просторнее, но оставшимся бойцам недолго пришлось ждать своей очереди. Спустя минуту Фавицкий повёл за собой вторую линию.

— Держись рядом, делай, как я, — напомнил Грач отделению. — Пулемёт — левее метров пятьдесят. Если откроет огонь, на рожон не лезем, лежим.

— Четвёртый взвод, за мной! — зычно прохрипел Горелов.

Грач полез вместе со всеми, вцепившись пальцами в холодную осеннюю почву:

— Отделение, за мной! Перебежками!

Заклокотали пулемёты, пробиваясь сквозь хор винтовок. Шквальным стрелковым огнём завалило горизонт.

Пригибаться как можно ниже, Грач перебегал от одного места к другому. Река, притаившаяся за редкими скоплениями деревьев, была уже совсем близко, и к ней в первых лучах солнца рвались россыпи шинелей.

'Километр, целый километр идти, — думал Грач, присев за травянистой кочкой после очередной перебежки. Он вглядывался в даль, сам не понимая, как возможно пересечь столь огромное открытое пространство под таким лютым обстрелом. Тактическая мысль начала двадцатого века выглядела чудовищно для века двадцать первого: послать на врага столько людей, чтобы у того пуль не хватило всех перестрелять.

Перебежав снова, Грач почти добрался до берега.

Рвануло одновременно спереди и сзади. Вздыбилась земля на берегу. Ударная волна дунула в лицо, и в первой линии скосило двоих. Заговорила вражеская артиллерия, и теперь пехоте не оставалось ничего другого, кроме как нестись сломя голову вперёд, чтобы поскорее проскочить мёртвую зону.

В узкой канавке стояла зеленоватая, цветущая вода. Люди ринулись в неё, проваливаясь по пояс. Ещё один снаряд рванул среди скопления деревьев впереди, и два бойца, лезших на берег, бултыхнулись в заболоченную речку, а третий прилёг в камыш. Сверх посыпались ветки и комья земли.

Грач тоже прыгнул в воду, его ноги стиснуло холодом, но продолжалось это недолго. Он растолкал плавающие тела, вырвался на берег и полез сквозь высокую растительность, утопая сапогами в мягкой почве. Когда ноги, наконец, ощутили твёрдую поверхность, Грач обернулся и крикнул своим, чтобы держались ближе.

В первой цепи, убежавшей далеко вперед, рванул тяжёлый снаряд. Взметнулись клочья земли, повалились несколько человек. Пулемёты же стучали и стучали, как заведённые. У врага неистовствовали не меньше четырёх, а на своей стороне лишь две расчёта работали за спиной наступающих.

Двумя перебежками Грач добрался до упавших солдат и залёг в борозду. Один из бойцов трепыхался в конвульсии. Его нога дёргалась, а широкая рана в груди разверзлась фаршем. Другой поднялся и сел, ошарашенно озираясь по сторонам. Обрывок руки краснел куском свежего мяса. Грач обернулся и заорал сквозь грохот боя:

— Быстрее! За мной, за мной! Не останавливаться.

Он только поднялся, как слева ахнул очередной снаряд. Встал чёрный столб, и возле уха прорычал кусок железа. Что-то больно ударило по сгорбленной спине в область лопатки. Заперев рвущийся наружу животный страх, Грач бросился вперёд.