Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 19

Чаще всего Грач игнорировал всякие бредовые мысли, но сейчас, после смены тела не раз посещали всякие безумные, фантастические идеи, ведь само его существование отныне являлось чем-то паронормальным.

Подпоручик Фавицкий по-хозяйски прохаживался вдоль окопа. Он шагал в полный рост, демонстрируя презрение вражеским пулям и, заложив руки за спину, раздавал команды:

— Копаем ровнее! Туда копай, туда! Землю утрамбовываем перед собой! Не лениться!

В его словах смысла было столько же, сколько в шуме ветра, но Фавицкий из кожи вон лез, чтобы показать своё старшинство над нижними чинами. Едва окончивший юнкерское училище, он с самого начала был одержим идеей выглядеть настоящим офицером, только вот выражалось это пока лишь в пустых придирках и бестолковых командах.

Фавицкому постоянно казалось, что кто-то из бойцов недостаточно усердно тянется по стойке смирно или не слишком чётко отбивает шаг на строевых учениях. Один раз после марш-броска он придрался к солдатам из-за сапог, дескать, пыльные слишком, а другой раз, когда рядовые рубили дрова, возмутился, почему они это делают без ремней и с закатанными рукавами. Грачу он тоже однажды сделал замечание: его благородию не понравилось, что фуражка неправильно сидит на голове.

Подпоручик был стройным, худощавым, а его лицо с большими глазами и широкими веками, таило столько надменности, что на десять генералов хватило бы. Этот парень плохо разбирался в армейском быту, но считал, что нижних чинов всегда и во всём необходимо поправлять и понукать.

При этом он никогда ни на кого не орал, говорил спокойно, почти безразлично. Иногда казалось, что свои нелепые придирки он придумывает на ходу ради развлечения. Одно было хорошо: роту он посещал редко, предпочитая проводить время в офицерском собрании, как и его старшие коллеги. К тому же все свои претензии он обычно быстро забывал.

Почему-то Грач считал, что такое поведение характерно в основном для престарелых капитанов, у которых в головах — лишь пыль да паутина, и унтеров, старательно выслуживающихся ради повышения. Не ожидал он, что подобной глупостью окажется одержим совсем молодой человек. «Ну и говно же из тебя получится, если до высоких чинов дослужишься», — иногда думал Грач про подпоручика. Шансы на повышение у Фавицкого действительно были неплохими, ведь он, по слухам, имел дворянское происхождение. Только вот пули и осколки на родословную не смотрели, косили всех подряд.

Грач наблюдал в бинокль, как противник ставит пулемёт в только что разрытую ячейку, и думал о том, что не мешало бы продырявить кому-нибудь башку, чтобы другой раз боялись лишний раз высунуться.

Он отложил бинокль и установил прицельную планку на тысячу двести шагов. Сомневался, что попадёт, но чем чёрт не шутит.

— Почему не копаешь? — раздался за спиной голос Фавицкого.

Грач обернулся: молодой офицер встал на краю траншеи, заложив руки за спину.

— Ваше благородие, веду наблюдение.

— Тебе было приказано?

— Никак нет.

— Тогда копай.

Грач хотел сообщить поручику, что унтер-офицеру вроде как и не полагается рыть окопы, но рассудил, что нет смысла спорить, и сказал другое:

— Ваше благородие, советовал бы вам не ходить в полный рост. Вражеская пуля прилетит и поминай как звали.

— А ты… — подпоручик не сразу нашёл что ответить на столь здравое, но предельно дерзкое замечание, — а ты считаешь, что можешь офицеру указывать?

— Это не указ. Просто совет… опытного солдата.

— Занимайся своим делом, — надменно бросил Фавицкий и с чувством явного неудовольствия зашагал дальше.

Грач прильнул к прикладу винтовки, целясь по далёкому окопу. Цели не видел: мушка закрывала человеческую фигуру и на гораздо меньших дистанциях, а тут — целый километр! Пальнул фактически наугад.

— Кто стрелял⁈ — выкрикнул Фавицикий, не успевший далеко отойти.

— Я, ваше благородие, — ответил Грач.

— Кто тебе приказал?

— Никто, ваше благородие. Но зачем давать возможность противнику спокойно окапываться? Пусть понервничает.

— Ещё раз без приказа… — Фавицкий недоговорил, поскольку в этот момент на немецкой стороне хлопнули несколько винтовок, залаял пулемёт, и что-то просвистело очень-очень близко. — Чёрт!

Подпоручик пригнулся и побежал в офицерский окоп, провожаемый робкими смешками нижних чинов.

— Ловко вы его прогнали, господин отделенный, — удовлетворённо хмыкнул копавшийся рядом Кошка. — Поучили уму-разуму.

— Да это не я, — простодушно ответил Грач. — Германцы. Они хорошо учат. Только вот цена не выученному урок — твоя жизнь.

Стрельба быстро стихла, монотонная, изматывающая работа продолжилась, и Грач снова уставился в бинокль.

Глава 8

Стрельба в ночи то затихала, то разгоралась с новой силой. Короткий, поверхностный сон оборвался близкой пальбой, после чего глаза уже не смыкались. Грач лежал завёрнутый в полотно палатки, словно покойник в саване, и смотрел в бугристую стенку окопа, чувствуя, как сырость пробирается под одежду, как коченеют ноги. Шерстяные носки, отнятые ещё летом у мёртвого германца, почти не спасали.

Тогда он встал, положил перед собой винтовку и бинокль и, облокотившись на бруствер, продолжил наблюдение за предлежащим пространством. Он привык ждать, привык всматриваться в ночь.

Бледным глазом глядела из черноты луна, тускло освещая раскинувшееся за рекой поле с редкими кучками зарослей. Грач всматривался в даль и думал о том, что уже через несколько часов придётся пересекать эту равнину пешком под градом пуль, шрапнели, снарядов и без всякого прикрытия. Утром просторы наполнятся болью и разорванными телами. Он отдавал себе отчёт в том, что и сам может там остаться. «Но если так, тогда зачем я здесь оказался? — бродил в голове вопрос. — Ради чего это всё? Мне одной смерти мало? Кто-то решил наказать меня второй?»

Многим на позиции не спалось. Из всего отделения лишь Рыков и Буркало беззаветно дремали в холодной грязи окопа. Эти два богатыря не только отличались крупным телосложением, но и психика у них была каменная. Они могли стать хорошими бойцами, если не погибнут. Хотя когда-то и Горелов выглядел непрошибаемым, но Грач видел, как однажды старший унтер сломался, и знал, что если тот вернётся на гражданку, то окончательно слетит с катушек. Горелов уже отравлен, такие остаются на войне навсегда, даже если им приходится жить мирной жизнью.

Но были и те, кто переживал последние события особенно тяжело. Хомяков ворочался и постоянно вскрикивал во сне. Вечером он выглядел подавленным и злым, огрызался то на рядовых, то на своих коллег-унтеров. Он разорался из-за какого-то пустяка на затюканного Авдеева, а Грач всё думал, почему этот солдат до сих пор терпит такое отношение? Должна же была проснуться гордость после победной драки.

Телятин стал необычайно молчаливым и больше не задавал дурацких вопросов. Воробьёв сидел в ночи и полировал затвор винтовки ради успокоения. А вот Фокин был в своём репертуаре: вечером сломал сапёрную лопатку, пока рылся в земле.

Окоп за вечер значительно углубился. Тыловики подвезли полноразмерные лопаты и кирки, и с ними работа пошла повеселее. Теперь земляная насыпь перед траншеей скрывала не слишком рослого человека по грудь, хотя ноги вытянуть по-прежнему не получалось, приходилось сидеть, пожав их, отчего ныли колени.

Грач же весь вечер маялся от безделья. Подумывал сходить в разведку хотя бы до реки — не отпустили. Горелов воспротивился, приказал сидеть с отделением, дескать, командир не должен оставлять подчинённых без присмотра.

— Вот гляжу на вас, господин младший унтер-офицер, и не понимаю, — донеслась из окопного мрака рассудительная речь Кошки, — как вы можете неподвижно стоять столько времени, будто статуя? Я вот измаялся весь. Не знаю уже, как в этой тесноте усесться: и так — всё ломит, и эдак. Попробуй тут усни.

— Понятия не имею, — Грач не сказал про свою привычку, потому что для столь молодого человека это было бы странно. — Просто… получается. И хватит болтать. Если рядом бродят немецкие разведчики, нас засекут.