Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 18

— Да кто бы сомневался, — усмехнулся Грач, уже привыкший к тому, что вся нудная и тяжёлая работа достаётся ему.

— Чего ты там блеешь?

— Слушаюсь, господин отделенный, — Грач иронично козырнул, подумав, что, наверное, не стоило спасать взводного от неприятельского штыка. Но цепь шла сплошной стеной, и в тот момент больше забот было о том, как бы самому не напороться на немецкий клинок.

Обратный путь пролегал через место, где развернулась финальная драка, но если в первый раз Грач быстро пробежал его, не глядя по сторонам, то теперь картина кровавой жатвы предстала перед ним во всей красе. Впрочем, народу здесь оказалось гораздо меньше, чем во время предыдущей рукопашной схватки, и шинелей цвета фельдграу на глаз было больше, чем серых.

На пути к захваченной вражеской позиции лежали редкие тела. Потерь оказалось на удивление мало, несмотря на то что по наступающим палили почти в упор. Молниеносная, решительная атака на короткой дистанции принесла свои плоды. Поручик Павлюков оказался прав.

В траве сидел боец. Когда отделение проходило мимо, Грач узнал длинные усы и хмурую физиономию Филимонова. Тот вытянул ногу и держался за бедро. Сквозь пальцы сочилась алая жижа.

— Что, ранило? — спросил Грач.

— Да вот… — крякнул Филимонов, морщась от боли. — Не повезло. Прям в ногу…

— Брось. Домой съездишь, навестишь своих. Ты же этого хотел? Главное, бинт наложи, а то кровью истечёшь. Помочь?

— Ну… если знаешь как.

— А чего тут знать?

Грач помог Филимонову перевязать рану. Артерия была не задета, но пуля застряла в кости, что тоже выглядело не очень хорошо. Такое «ранение на миллион долларов» могло стать прямой путёвкой домой, но Грач не знал, работало ли это правило во время Первой мировой.

— Может, и не демобилизуют, но на фронт вряд ли пошлют, — рассудил Грач.

— Ага, останусь на всю жизнь хромоногим… — невесело хмыкнул Филимонов.

Они с Рыковым взяли под руки раненого и повели с собой. Тот попросил самокрутку, чтобы отвлечься от жжения в ноге.

По пути попался мужик, которому прострелило запястье, но тот сам мог добраться до перевязочного пункта. Другому повезло меньше: он держался за низ живота и тяжело дышал, уткнув лицо в землю. Тоже пришлось забирать. Когда клали на полотнище палатки, парень жаловался, что не чувствует ног. Пуля повредила позвоночник.

Из травы доносились отрывистые, холодящие душу вопли. Кошка предложил помочь человеку, и Грач посчитал, что это будет правильно, тем более они с Рыковым пока были свободны и могли взять на себя ещё одного пострадавшего.

Солдат лежал на боку. Короткий осмотр показал, что одна пуля застряла в плечевом суставе, а вторая просверлила живот. Раненый кричал, повторяя, чтобы его не бросали. Грач снял с него палатку, развернул, при помощи Рыкова переложил на неё пострадавшего. Тот был тяжёлым, но до ручья оставалось совсем немного, а там и до окопа рукой подать…

Как и ночью, Грачу вместе с отделением снова пришлось бегать туда-сюда несколько раз, только теперь не с патронами, а с солдатскими сумками. Наградой за труды стали каша, которая всё утро пыхтела в походных кухнях недалеко за линией фронта, и отдых в спокойной обстановке.

Рота разместилась возле разломанного сарая, составив в козлы винтовки. Люди гремели ложками, курили, наслаждались минутами тишины. Утро окончательно вступило в свои права, и над полем брани раскинулось огромное синее небо. А вокруг продолжалась атональная симфония сражения. Шквальный грохот пушек стоял над полями, не смолкал далёкий рокот пулемётов, и в почти безоблачной выси одиноко жужжал самолёт. Звук последнего бередил душу недобрым предчувствием.

К сараю стягивались повозки. Это был обоз четвёртого полка, который только сегодня бросили в бой. Он уже рвался вперёд, пока поредевшие части третьего приходили в себя после суток безостановочного сражения. Солдаты на привале рассуждали, бросят ли их в бой снова в ближайшее время. Кто-то надеялся на скорую отправку в тыл.

Грач ел из котелка вместе пересоленную гречку, когда поблизости бахнуло. Все побросали еду и попадали на землю, где сидели. Прогрохотала россыпь снарядов в стороне леса, но продолжения не последовало. Над полем потянулся дым, носы защекотала пироксилиновая вонь. Обед был бесцеремонно прерван.

Очередная траншея разверзлась грязной раной в голом, пожухлом поле. Примостившись за земляным бруствером, Грач наблюдал, что творится по ту сторону фронта. Винтовка лежала рядом и ждала своего часа.

За багряно-рыже-золотыми кучками деревьев, прорезанных чёрными сухожилиями ветвей, петляла тощая речка Утрата — болотистая, с низкими, вязкими берегами. За ней расположились вражеские позиции, но были они так далеко, что в бинокль их ещё удавалось разглядеть, но вот стрелять туда без оптического прицела не имело никакого смысла.

Справа, на линии горизонта, у берега примостилась деревенька в пять-десять дворов, от которой мало что осталось. Там недавно шёл ожесточённый бой между четвёртым полком и каким-то ландверным подразделением. Было похоже, что наступление запнулось, и теперь русские войска скапливались в свежих окопах, готовясь к новому рывку.

Уже часа три батальон сидел на новой оборонительной линии и почти безостановочно рыл себе яму. За это время вражеская артиллерия дважды плевала рвущимся железом по окрестным просторам, но до четвёртой роты долетали лишь редкие снаряды, которые не нанесли никаких потерь. Холодный диск солнца давно перекатился через зенит, и бойцы в минуты коротких передышек гадали, бросят ли их в наступление до конца дня или атаку отложат на завтра.

Грач глядел в бинокль на возню германцев вдалеке. Мышцы болели во всём теле, ныла рана под повязкой. Грубая серая ткань шинели засохла пятнами грязи. Вначале он долго искал цель, но когда понял, что с имеющимися техническими средствами о работе придётся забыть, дал волю лезущей в голову сумятице мыслей.

Опять грызли думы о том, что в следующей атаке он с большой вероятностью сгинет. Каждый километр пройденного пути оплачивался сотнями человеческих жизней. Ещё сотни раненых и покалеченных отправлялись в тыл немногочисленными носильщиками, которые не успевали собирать такое огромное количество солдат, потерянных среди бескрайних полей.

В некоторых умах ещё зиждилась идея о близком окончании войны, мол, не разгромили германца в Пруссии, разделаем под орех в Польше, и тогда-то уж точно он побежит до самого Берлина, но очередной бой пожирал тысячи жизней, а конца-края не было видно, и люди теряли надежду. Для них смерть стала более реальной, чем некое эфемерное будущее, которое не настанет никогда.

Грача редко посещали сомнения, но сейчас уставший разум опять стал задавать вопросы в пустоту. Зачем он оказался на этой эпохе? Кому он тут нужен? Какая судьба его ждёт? Он давно решил, что все усилия направит на создания отряда сверхметких стрелков, которым можно передать свой опыт. Его занимала идея обучать людей снайперскому искусству, обзавестись наследниками. Это, пожалуй, было интереснее, чем вечная, бессмысленная война.

Но пока окружающие только палки в колёса ему ставили. Косность эпохи не позволяла пробиться свежей военной мысли. А два потенциальных ученика в любой момент могли отправиться на тот свет. Да и сам он был всего лишь одним из миллионов одинаковых солдат, обычной серой скотиной, как называли пехоту, которую по старинке бросали толпами на пулемёт и штыки.

Задумывался он и об экзистенциальных вопросах. Почему попал именно в это время, именно на эту войну? Есть ли некий особый смысл в его нахождении здесь, или причиной переноса сознания стала всего лишь нелепая случайность: молекулы просто пересобрались в одной из бесчисленных параллельных Вселенных, возродив некогда умершего человека в другом теле.

Иногда Грачу казалось, что кто-то следит за ним: то сопровождает чёрной птицей, кружащей под облаками, то стоит где-то в углу жуткой тенью, наблюдая за каждым его шагом. Словно сам эгрегор войны воскресил его из мёртвых, чтобы нести страх, боль, смерть и хаос. Ну или просто пришло время расплачиваться за свой особый дар.