Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 17

Приказ вполголоса пробежал по строю, передаваясь от унтера к унтеру. Момент настал. Рота выбралась из своего убежища и поползла к ручью. Грач пробирался вместе со всеми сквозь высокую траву. Он не видел противника, но знал наверняка, что германские часовые не сводят глаз с сумеречных просторов. Но пока враг не открыл огонь, внутри тлела надежда остаться незамеченным, и она заставляла шевелить руками и ногами быстрее и быстрее.

Выстрел хлестнул кнутом сонную тишину, и в следующий момент десятки винтовок разбили зябкое равновесие утренних сумерек.

— Вперёд! Рота, за мной! Ура! — поручик встал во весь свой богатырский рост. Его сабля всё так же висела на поясе, но руки держали обычную винтовку. По команде из травы выросли серые тени, и дружное «ура» пронзило утренние сумерки. Навострив штыки, плотный строй ринулся к ручью, за которым ждал неприятель.

Держа в левой руке винтовку, а в правой — Люгер, Грач, как и все, ломился вперёд. Он с разгона перемахнул узкую водную извилину и взлетел на полуметровый покатый склон. Рядом бежали другие бойцы, шлёпали сапогами по воде, спотыкались, вставали и лезли дальше.

— Вперёд, вперёд! — орали взводные. — Не останавливаться! Бегом!

Грач понимал, что надо увлечь за собой отделение в штыковую атаку, показать пример, но пули резали воздух совсем близко, и не было никакого желания подставлять им лицо. Вот только стена спин загородила обзор, и стрелять было невозможно — только мчаться в густой цепи на вражеские винтовки, которые встречали наступление безостановочным гвалтом. Оставалось надеяться лишь на собственные ноги и удачу.

Солдат в первой линии шлёпнулся набок, Грач чуть не споткнулся об него, перепрыгнул и поспешил дальше, улавливая краем уха первые вопли раненых. Впереди раскинулась стометровая полоса, которую предстояло преодолеть под опустошающим ружейным огнём.

Бегущие не стреляли, ломились вперёд в едином порыве, собрав в кулак ярость, стиснув зубы в принудительной храбрости. Грач нёсся вместе со всеми, ожидая роковой секунды и своего кусочка свинца. Перед глазами маячила могучая спина Горелова, ноги путались в высокой, сухой траве, а далеко впереди за редкими деревьями снова показались разбитый хлев. Но приближался он гораздо медленнее, чем хотелось бы.

И в этот момент далеко в тылу проснулись батареи трёхдюмовок, уничтожив остатки предрассветного покоя свое скоростной канонадой.

На пути роты выросла толпа тёмных силуэтов. На их винтовках были клинки, готовые кромсать плоть, на макушках — шипы, а в глотках клокотало устрашающее «Хура!» До столкновения оставались считаные секунды.

Не прекращая бежать, Грач поднял Люгер на уровень глаз. Выстрел потонул в бравом хоровом крике. Германец, направивший штык в живот Горелову, рухнул ничком, и его винтовка воткнулась в землю. Ещё выстрел — и бросившийся в атаку безусый юнец брякнулся рядом с первым германцем. Следующая пуля в спешке пронеслась мимо цели. И в этот момент две человеческие волны с разгона врезались друг в друга.

Мягко вошли штыки в орущую плоть. Две армии смешались в человеческой свалке. Горелов с размаху проткнул попавшегося на пути германца. Буркало парировал удар вражеской винтовки и прикладом расквасил усатую немецкую рожу. Грач за секунды опустошил магазин Люгера, рассовав пули по набегающим серо-зелёным шинелям.

Германцы были моментально опрокинуты, и вот уже их, беспомощно валяющихся в траве, с упорным зверством пронзали голодные штыки, и крики захлёбывались в крови и предсмертном ужасе.

Грач убрал пистолет в кобуру, взял винтовку обеими руками. Перед ним распластался тот самый безусый солдат, которого только что угостил свинцом добрый, девятимиллиметровый Парабеллум. Парень отчаянно уползал прочь. Грач поднял над собой винтовку, резко опустил, и штык легко погрузился в трепыхающееся под шинелью мясо.

Где-то в ближайшем окопе германцы орали, что сдаются. Они не хотели умирать, не хотели пасть жертвами чьей-то слепой ярости. Грач не видел их и не мог разобрать иностранные слова в шуме драки, но страх говорил одинаково на любом языке.

— Пленных — в тыл! — раздался бравый голос поручика Павлюкова. — Остальные за мной! Не останавливаться!

Перезарядив Люгер, Грач перебрался через накопанные противником ямы. Германцы не успели возвести серьёзную фортификацию. Мелкие, короткие канавки, заваленные личными вещами, полосовали заросшие просторы коричневыми порезами.

Сумасшедший бег продолжился. Холодный воздух щипал лёгкие, остужал разгорячённое лицо. Сапоги в бодром марше сминали сухую траву. Рота выбралась на скошенное поле и двинулась в обход хлева, который тёмно-серой кучей брёвен сидел среди расковырянной воронками пашни. Возле руин, где чётким строем встали армейские двуколки, новая партия немцев уже побросала оружие и тянула вверх руки.

— Нихт шиссен! Их гебе ауф! — кричали они издалека, всем своим видом показывая, что сопротивляться не намерены.

С северного направления по утренней тишине поля тоже шли русские цепи: там наступала третья рота и, судя по количеству штыков, не только она. А далеко впереди, где на горизонте раскинулся очередной лесок, отчаянно рвались в тыл десятки германцев, побросавших свои позиции.

Четвёртый взвод, находившийся ближе всех к сараю, окружил сдающихся.

— Давай, сюда! Все в кучу! Собирайся! — грозно распоряжался Горелов, размахивая винтовкой. Брать пленных ему было не впервой: — Родионов, проверить сарай!

Грач позвал первое отделение. Собрались семеро. Не хватало Сироткина.

— С Сироткиным что? — спросил Грач. — Видел кто?

— С германцем сцепился, — сказал Буркало. — Они друг друга на штыки насадили.

Здоровяк выглядел страшно. Его грубое, оспенное лицо и перепачканная одежда покрылись красными брызгами. Он тяжело дышал, а глаза налились животным отупением, не успевшем пройти после драки. Рыков имел вид не менее дикий. Его шинель на боку порвалась, но крови не было видно. Зато со штыка тёмной, вязкой жижей стекала чья-то отнятая жизнь.

О Сироткине Грач ничего толком сказать не мог, даже не помнил, откуда тот родом. Но в бою парень проявил себя неплохо, за день дважды был легко ранен. Но, как это часто случается, лихость и опрометчивость довели его до вражеского клинка.

— Эх, жаль парня, — Кошка опёрся на винтовку. — Пропал.

— Давай, за мной. Осмотрим эту… постройку, — приказал Грач. — Не расслабляться. Германец может прятаться в развалинах. Оружие держать наготове.

Грач обошёл хлев с уцелевшего края и выглянул из-за угла. Не обнаружил никого, двинулся дальше, внимательно глядя по сторонам. За бруствером из мешков пристроился обычный германский МГ-08 в окружении пустых патронных коробок и лент. Он стоял позади основной линии окопов, чтобы стрелять через головы обороняющихся. Агрегат молчал, рядом никого не было. Расчёт вовремя догадался смешаться с толпой сдающихся, чтобы не выдать свою специальность. Пулемётчикам пощады ждать не приходилось.

— Во, братцы, мы пулемёт захватили! — воскликнул Фокин.

— Ага, тоже мне, «захватили», — усмехнулся сквозь подкову усов Кошка. — Нашли, считай.

А в это время к сараю бодро подходили растянувшиеся по фронту цепи, коим пока не удалось поучаствовать в мясной резне.

— Свои! — крикнул Грач, помахав винтовкой. — Свои, не стреляй!

Очередной усатый офицер, шагающий впереди цепи с шашкой в руке, повёл своё подразделение в обход развалин. А первое отделение отправилось осматривать руины.

В уцелевшей части сарая обнаружились кое-какие солдатские вещи: ранцы, пустые ящики из-под патронов, складная офицерская кровать. Грач с удовольствием забрал бы её себе, но у него не было денщика, чтобы таскать лишнюю поклажу.

— Ну что там, Родионов? — окликнул Грача Горелов, не дав как следует покопаться в трофеях.

— Чисто! — крикнул Грач. — Снаружи пулемёт стоит. А в сарае всякое барахло.

— Всё, давай сюда! — приказал Горелов, и когда первое отделение выбралось из сарая, распорядился. — Ступайте на прежнюю позицию, принесите все вещи взвода.