Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 14
Глава 6
Вести о фланговом ударе звучали всё тревожнее, и вскоре вдоль дороги побежали отступающие солдаты. Кричали, что кого-то убили, появились подстреленные: один брёл без фуражки, сгорбленный, придав к себе согнутую руку.
Грач схватился за бинокль и стал осматривать фланг. В той стороне, где протекал ручей, за жёлтой россыпью деревьев виднелся длинный хлев со сломанной пополам крышей, а по земле растянулась плотная цепь зеленовато-серых шинелей. Там как раз проходил разрыв между двумя ротами: четвёртая убежала вперёд, а третья как будто завязла на линии немецких окопов, остановленная пулемётным огнём. Противник воспользовался моментом.
Грач и сам испытал короткую вспышку растерянности. Снова он оказался в ситуации, когда от него ничего не зависело. Дальнейший ход сражения теперь определяла толпа, по которой, словно вирус, распространялась паника. Тут уж стреляй, не стреляй — толку не будет, если все в дружном порыве пустятся драпать.
Над выкриками и воплями вознёсся срывающийся на хрип фальцет Лешкова:
— Четвёртая рота, за мной!
— Вперёд! Вперёд! — подталкивал солдат решительный голос Павлюкова.
— Рота — в цепь! Движение на здание слева! За мной! — продолжал командовать капитан.
— Четвёртый взвод! — грозно захрипел Горелов. — Развернуться в цепь!
Приказы привели солдат в чувство. Рота не успела сорваться в хаос отступления и пошла за командирами, подчинившими себе людей решительным жестом, не позволив им стать неуправляемой толпой.
Грач, Данила и Воробьёв поспешили за Гореловым, который вёл свой взвод на правый фланг. Был приказ развернуться в цепь, но этого не произошло, люди так и пёрли гурьбой, кое-как рассредоточившись по полю. Царила неразбериха. Взводы перемешались, все шли словно в неком боевом трансе, следуя офицерским окрикам, и вряд ли в такой суматохе кто-то понимал, что от него требуется. Стволы винтовок то и дело поднимались и посылали пули в плотный строй цвета фельдграу, прущий навстречу.
Грач знал, что по уставу ему следует взять под управление собственное отделение, но все лица перемешались, и он занялся тем, чем привык. Не торопился, держался позади за спинами впередиидущих, выбирая приоритетную цель. Быстро нашёл во вражеском строю человека с саблей, встал на колено, навёл на фигуру германского офицера мушку и выстрелил, наградив того девятью граммами свинца.
Заслышав близкие пули, бойцы пригнулись. Те, кто посмелее, кто не утратил волю и трезвый рассудок в разверзшемся хаосе, перебегал с места на место, вставая на колено и стреляя. Кто-то перезаряжал винтовку. Грач заметил чумазое лицо Телятина. Парень сидел на корточках в траве, испуганно озираясь по сторонам и не решаясь сделать и шагу. Такой растерянный он был не один. Застопорился и Хомяков. Он просто лёг и делал вид, что целится.
«Только перед подчинёнными храбрый, — подумал Грач. — А в бой идти — так его нет».
— Взвод, за мной! Ура! — заорал Горелов, покачнулся и упал. Рядом с Грачом рухнул ещё один солдат. Смерть опять пронеслась в считанных дюймах.
— Ротного убили! — крикнул кто-то.
Атака завязла в сумеречном поле. Солдаты залегли, продолжая палить по германцам. Грач не стал даже пытаться поднять в бой. Не видел смысла. Он устроился в складках местности, положил винтовку на кочку перед собой и прицельно поразил ещё две цели, прежде чем германцы тоже залегли, не дойдя до ручья метров сто.
Поблизости послышалась знакомая ругань. Грач обернулся. Горелов поднялся из травы, держась за висок. Не похоже, что унтер был ранен, скорее, контужен близко летевшей пулей.
«Везучий, гад», — подумал Грач, вспоминая, что Горелов был одним из трёх бойцов четвёртого взвода, выживших в Пруссии. Вот и сейчас его словно что-то оберегало, тогда как других разило наповал.
Сумерки ложились тёмной дланью, краски тускнели, стрельба становилась всё реже. Лешков опять приказал роте окопаться.
— Первое отделение, ко мне! — Грач позвал своих, и те стали постепенно сползаться к нему. — Телятин! Ты где застрял? Давай сюда.
Все собрались с горем пополам. Они приказал им копать, а сам освободился от вещевого мешка, от которого под вечер сводило плечи, и стал высматривать новую жертву. Стрельба стала звучать всё реже и почти смолкла. На другом берегу ручья, где залегла германская цепь, тоже закипела работа. Там постоянно мелькали каски, и Грач прижался щекой к прикладу, пытаясь поймать на мушку одну из них.
Некоторое время он просто лежал и наблюдал. Но вот над травой появились три каски. Несколько секунд они торчали на прицеле, словно не знали о грозящей им опасности. Грач не мог упустить такой момент и всадил в одну кусочек свинца. Остальные тут же пропали из виду.
На улице быстро темнело, и скоро стрелять стало невозможно. Но до этого времени ещё трое германцев поплатились за свою беспечность на линии боевого соприкосновения. Снайпер не прощал ошибок.
Настала пора отдыхать. Грач с чувством выполненного долга улёгся а вырытую отделением траншею, поджав ноги. Тело гудело от ступней до шеи; ныла и кровоточила порезанная ладонь под почерневшей повязкой. Пришлось менять бинт. Вокруг возились тёмные силуэты, чиркали лопаты, бубнили редкие голоса.
Остыв после горячки боя и расслабив окаменевшие от напряжения мышцы, Грач расспросил парней из отделения о том, что происходило в его отсутствие. Они лежали в темноте, вымотанные, опустошённые, прошедшие боевое крещение, но вряд ли довольные этим. Рыков сообщил, что потеряли двоих — Лиходеев и Торопыгин.
Про первого Грач знал лишь то, что у того была тяжелобольная мать. Второй же и вовсе не запомнился, ушёл безликой тенью, как и большинство гибнущих вокруг солдат. Рыков сказал, что Лиходеев умер на колючей проволоке, застреленный в упор каким-то немцем. Судьба Торопыгина оставалась неизвестной. Его отсутствие заметили лишь спустя некоторое время. В атаку он пошёл вместе со всеми, но возле вражеского окопа пропал и теперь либо лежал в куче деревенеющих тел, либо раненый отправился в тыл.
У молодого Сироткина пуля оставила след на плече, порвав шинель, у Буркало — здоровенного малого с покарябанным оспой лицом, работавшего до войны ямщиком — разодралась ладонь о проволочное заграждение. Рыков, когда орудовал штыком, умудрился вывихнуть средний палец на правой руке.
Филимонов тоже уцелел, он лишь порвав штаны и шинель о колючки, да обзавёлся парой царапин.
— Как перелезли? — спросил Грач.
— А чёрт его знает, — рассуждал Филимонов. — Сам сейчас понять не могу. Видим, значит, германы сидят в окопе, по нам стреляют, ну мы и полезли прямо на них. Я даже не заметил, как портки подрал. Чувствую, зацепился, дёрнул, вырвался и штыком сунул в рожу германскую!
Неряха Фокин потерял в бою штык, хотя были подозрения, что он намеренно его отстегнул, чтобы получить причину не идти в рукопашную атаку. Грач не мог это доказать, да и не осуждал. Он и сам предпочитал бой на длинной дистанции и никак не мог понять, зачем друг другу вспарывать брюхо, когда можно аккуратно и незаметно всадить пулю в неприятельскую голову. Оттого-то ему и не нравилась должность отделенного. Мало того что надо самому идти в штыки, так ещё и десяток человек тащить за собой на верную смерть.
Во взводе среди убитых числился балагур Холодов. Солдатам он запомнился своим неуёмным задором, поэтому горестная весть разнеслась быстро. Также бойцы утверждали, что второго поручика то ли убило, то ли ранило. Мнения на этот счёт расходились.
Луч фонаря плясал перед идущими, сапоги скользили по растоптанному в кашу полю. Грач со своим отделением направлялся к патронным двуколкам, затерявшимся в ночи. Внимательно обходил ямы и покойников. Тут и там, словно падальщики, шныряли группы солдат, ищущие раненых.
Среди туч желтела растущая луна, зависнув над земной юдолью. Тихий, мертвенный свет заливал побитое поле и длинную колонну солдат, шагающую по ближайшей дороге: к фронту тянулось новое подразделение. Ночь кипела приготовлениями к следующему бою, изредка разрывалась то далёкой трелью пулемёта, то внезапной винтовочной бранью или тоскливым уханьем пушки за горизонтом.