Грач. Том 2. Кровавая польская осень (СИ), стр. 13

И она дошла. С криком «ура» солдатская гурьба полезла на колючку, заслонив от Грача неприятельские каски. Он переключился на германцев, сидевших правее, которые продолжали отстреливаться, поймал на мушку одну из голов и, подловив удачный момент, выпустил пятую пулю, после чего полез в подсумок за обоймой.

Сумасшедшая стрельба сменилась яростью и болью рукопашной возни. Технические средства поражения отступили на второй план, вместо них на сцену вышли острая сталь, грубая физическая сила и мощь человеческого духа. Грач предпочитал не участвовать в подобных мероприятиях. Он считал, что своё дело сделал, остальное — не его профиль.

Третья рота добралась до германских окопов с опозданием. По ней долбил другой пулемёт, но и она чудом дорвалась до рукопашной схватки, накатив серой волной справа от рощи. Целей не осталось, и Грач понял, что в засаде ему делать больше нечего.

Он забрал оставленные под деревом вещмешок и сухарную сумку и дважды свистнул, что означало общий сбор. Данила прибежал первым, за ним подтянулся Воробьёв — оба живые и невредимые.

— Вроде справились, — Данила выглядел нервно-весёлым. — Заткнули этот чёртов пулемёт! Я как выстрелил, так вся ихняя рота по мне начала хреначить. Ну, думаю, доплясался. А ты чего так долго не появлялся? Погоди, тебя что, ранило?

— Поцарапался. Осколок в земле застрял. Всё, идём. Надо догнать своих, — сухо произнёс Грач.

Трое стрелков двинулись вслед за ротой, которая с наскока пробила вражескую оборону и полезла дальше в опрометчивом упорстве. Навстречу Грачу плелись легко раненные — по одному, по двое, с окровавленными шинелями и руками, с болезненным облегчением на лицах.

Перед германским окопом были навалены солдаты сплошной гурьбой, исколотые, изрезанные, прошитые пулями, запутавшиеся в хлипком проволочном заграждении. Несколько бойцов с разодранными ладонями и лицами запутались в колючей проволоке, другие лежали прямо на них. Дрожащие стоны выживших разносились над траншеей музыкой человеческих страданий.

Узкий, извилистый окоп был переполнен телами, только не серых, а в серовато-зелёных шинелях. Германцы неподвижно лежали и сидели в разных позах среди сваленных в грязи винтовок, ранцев, касок. И в этой куче до сих пор кто-то шевелился. За траншеей на вытоптанном сапогами поле разместилась группа пленных германцев под надзором двоих конвоиров. Там же собирались раненые русские солдаты.

Быстро и кроваво закончилась стычка, решительным наскоком, в котором полегла чуть ли не треть личного состава. Две-три версты продвижения были оплачены многими десятками жизней, а ненасытная утроба войны требовала ещё и ещё. Бой продолжался, перекатываясь на новые позиции.

Взгляд Грача бегал по мёртвым и раненым в поисках парней из своего отделения, но никого не находил. Зато заметил в окопе офицера. Его голени были затянуты в кожаные гетры, фуражка упала на дно ямы, а в обросшем бакенбардами лице разверзлась кровавая дыра, пробитая штыком. Среди осколков костей растёкся глаз. Холёная рука держала Люгер, а у Грача в прошлом бою закончились патроны к своему трофейному оружию, и он подумывал пополнить боезапас, как выпадет случай.

— Большая понадобится могила, — Воробьёв шёл последним, перешагивая трупы. — Долго рыть придётся. Гробов на всех не хватит.

Данила молчал, Грач тоже ничего не ответил, мысленно согласившись с этим до безумия будничным утверждением. Он слез в окоп, встав коленом на труп, лежавший с задранными ногами, обыскал офицера. В отдельном чехле прятались две запасные обоймы.

— Что там интересного? — спросил Данила.

— Магазины к пистолету, — Грач выбрался из трупной канавы.

— Я тоже хочу себе такой же пистолет.

— Забирай. Только офицерам не показывай. Заберут.

Данила вытащил из мёртвой офицерской руки Люгер, и они с Грачом пошли дальше. Конвоиры и раненые с любопытством провожали взглядами трёх стрелков, прошагавших мимо в степенном безразличии.

День завершался. Тихие краски осени пестрели в лучах заходящего солнца, то и дело прячущегося за тучами. Вечер опускался на изуродованные поля, клокочущие непрекращающейся баталией. Трупами и болью напитывалась почва, источая зловоние смерти.

Наступающие залегли за дорожной насыпью, облепленной кучками кустарника и редкими деревьями. Шла бодрая перестрелка, и случайные пули так и увивались в воздухе над макушками солдат. Последнюю сотню метров Грач со спутниками бежали, сгибаясь в три погибели, пока не оказались вместе со всеми за укрытием. Здесь воевали парни из второй роты, офицеров четвёртой пришлось искать.

Когда Грач нашёл капитана, залёгшего у дороги вместе с поручиком Павлюковым, то тёплого приёма не встретил.

— Родионов, где пропадал? Почему так долго? — возмутился Лешков. Его шинель от постоянного лежания в земле стала такой же грязной, как и у простых солдат. Весь лоск и опрятность пропали.

— Подавил вражеский пулемёт, ваше высокоблагородие.

— Очень долго ты этим занимался! Почему не шёл в строю? Ты — унтер-офицер и должен идти в бой вместе со своим отделением!

— Зато пулемёт вы не слышали, когда наступали, — заметил Грач.

— Отставить возражения! Встать в строй! — крикнул капитан и резким движением руки указал на лежащих солдат.

Было заметно, что капитан находится на грани, что его нервы уже не выдерживают боевого напряжения. Глаза дико вращались, черты лица исказились. И всё же Грач ожидал чего угодно, но только не очередного упрёка.

Он заметил неподалёку Горелова и вместе с Данилой и Воробьёвым втиснулся в плотно лежащий строй. Достал бинокль, принялся наблюдать за тем, что происходит за дорогой. Резкие слова Лешков сразу вылетели из головы, выбитые свистом пуль и хлопками винтовок. То, что творилось вокруг, было важнее пустопорожней болтовни.

За насыпью раскинулась ровная местность, поросшая редкими кустами и деревьями. Там наступали германцы. Они залегли в высокой, жухлой траве и оживлённо перестреливались с отрядом русских солдат на дистанции метров в двести.

Грач был рад, что никто из обеих сторон не торопился лезть в штыковую атаку. Ему снова представилась возможность поработать, хотя пули то и дело царапали дорогу и резали травинки перед носом у солдат. А среди плотно лежащего за насыпью строя уже появились убитые, уткнувшиеся в откос.

Началась работа — спокойная, сосредоточенная, смертоносная. Грач находил мелькающие в траве пикельхельмы и поражал их один за другим. Не спешил, бил наверняка. Рядом пристроился Воробьёв и занимался тем же самым, во всём следуя примеру своего учителя.

— Гробик за гробиком… О-па, ещё один, — бурчал он себе под нос, в очередной раз лязгая затвором.

Грач тоже считал поражённые цели, но про себя. Не прошло и двадцати минут, как он расчистил от противников сектор перед собой, и германцы, то ли из-за меткого огня, то ли из-за общего истощения сил, откатились дальше от дороги, где среди кустов виднелись обозные повозки. Стало труднее вылавливать редкие точки среди бурьяна и кустов, работа замедлилась.

Уставшее небо темнело среди поредевших к вечеру туч, размазанных по выцветшей синеве широкими тёмными пятнами. Близость ночи вселяло выжившим надежду на временное прекращение боя. Напряжение зашкаливало, вырывалось наружу руганью.

Грач почти не обращал внимания на то, что творится в строю. Он весь сконцентрировался на поиске целей. И только когда лежащий поблизости солдат замер, уронив голову на руку, внутри что-то ёкнул. Смерть бродила рядом, и не было способа уберечься от её случайных метких ударов.

Сражение постепенно увядало, вымотавшись за день. Грач и сам ужасно устал от непрерывной беготни и стрельбы, он тоже был не железный, как и все, и, как и остальные, лелеял мечты об отдыхе, горячей еде и сне. Но пока держался, собрав волю в кулак.

Вдруг слева разразилась яростная пальба. Не сразу удалось разобрать встревоженные крики, долетающие с той стороны.

— На фланге атакуют! Там германцы!

— Они наступают! Сюда идут!